Глава тридцать четвёртая
Ураган. – Вынужденный отъезд. – Потеря одного якоря. – Печальные размышления. – Смерч. – Гибель каравана. – Благоприятная перемена ветра. – Возвращение к югу. – Кеннеди на посту.
В три часа утра ветер так разбушевался, что «Виктории» было опасно оставаться у самой земли: тростник, сгибаясь, хлестал шар по оболочке, грозя разорвать её.
– Надо подняться в воздух, Дик, – проговорил доктор. – Иного выхода нет.
– А как же Джо, Самуэль?
– Я не брошу его! Ни за что на свете! Если даже ветер отнесёт меня на сто миль к северу, я всё равно вернусь! Но, оставаясь здесь, мы ставим под угрозу жизнь всех нас!
– Как! Отправиться без него! – с отчаянием воскликнул шотландец.
– Неужели ты думаешь, что сердце не болит у меня, так же как у тебя? Но я вынужден подчиниться необходимости.
– Я в твоём распоряжении, Самуэль. В путь!
Но подняться в воздух оказалось не так-то просто. Якорь накрепко увяз в иле и тростнике, и все усилия Кеннеди оказались тщетными. К тому же ветер тянул «Викторию» в противоположную сторону, что ещё больше увеличивало сопротивляемость каната. Кеннеди так и не удалось высвободить якорь, да и при таком сильном ветре его попытки были опасны, ибо «Виктория» могла улететь до того, как он прыгнет в корзину.
Не желая идти на такой риск, доктор велел шотландцу сесть в корзину и скрепя сердце перерезал канат якоря. «Виктория» мигом поднялась на триста футов и полетела прямо на север. Фергюссону ничего не оставалось, как отдать шар во власть бури. Он скрестил на груди руки и погрузился в печальные размышления. Помолчав несколько минут, доктор повернулся к своему столь же безмолвному другу.
– Быть может, Дик, нам и вправду не следовало искушать Бога, предпринимая подобное путешествие. Как видно, оно выше сил человеческих, – проговорил он с тяжёлым вздохом.
– А помнишь, Самуэль, всего несколько дней назад мы радовались, что избежали стольких опасностей, и жали друг другу руки?
– Бедный наш Джо! Какой он чудесный малый! Честнейший, искренний! Как охотно он пожертвовал своим богатством, хотя и был им ослеплён в первую минуту! И вот он где-то далеко. А ветер с невероятной быстротой уносит нас.
– Но послушай, Самуэль! Если даже допустить, что он попал к какому-нибудь племени, живущему у озера, зачем предполагать, что его постигла другая участь, чем, скажем, Денхема и Барта, которые побывали в этих же местах. Оба ведь вернулись на родину?
– Эх, Дик! Ведь наш Джо не знает ни единого слова местного языка. К тому же он один-одинёшенек и без всяких средств. Исследователи, о которых ты упоминаешь, приближаясь к какому-нибудь населённому месту, обыкновенно посылали заранее подарки вождю, а затем появлялись перед ним и сами вооружённые, и с сильным конвоем. И при всём том, заметь, они не могли избежать ужасных напастей. Что же после этого может ждать нашего несчастного товарища? Страшно подумать! Мне кажется, что никогда в жизни я не переживал большего горя.
– Но, Самуэль, мы же вернёмся!
– Конечно, вернёмся, даже в том случае, если бы пришлось для этого бросить «Викторию». Тогда мы пешком дойдём до озера Чад и установим связь с султаном государства Борну. Я уверен, что у арабов не осталось плохих воспоминаний о первых европейцах, которые побывали у них.
– Самуэль, я всюду готов следовать за тобой! – с жаром воскликнул охотник. – Ты можешь вполне рассчитывать на меня. Лучше не вернуться домой, чем бросить Джо. Он пожертвовал собой ради нас, и мы тоже отдадим за него свою жизнь.
Такое решение несколько подбодрило обоих, влило в них новые силы. Фергюссон предпринял всё возможное, чтобы попасть в воздушное течение, которое понесло бы их обратно к озеру Чад. Но, увы, все его усилия ни к чему не привели; да и немыслимо было стать на якорь при таком урагане да ещё на голом месте.
«Виктория» пронеслась над землями, населёнными племенем тиббу, промчалась над Белад эль-Джерид – пустынной страной, заросшей колючим кустарником, служившей как бы преддверием Судана, – и наконец очутилась над пустыней; пески её были изборождены следами проходивших здесь караванов. Последние признаки растительности слились на юге с горизонтом, а вскоре промелькнул внизу и главный оазис этой части Африки, где пятьдесят колодцев осенены великолепными деревьями. Но снизиться не удалось и здесь. Дальше показалась, внеся оживление в этот пустынный пейзаж, стоянка арабов с её полосатыми шатрами и верблюдами, вытянувшими на песке свои змееподобные головы. Над всем этим «Виктория» пронеслась, как падающая звезда. В течение трёх часов её умчало на целых шестьдесят миль. И Фергюссон был бессилен замедлить этот стремительный полёт.
– Мы не можем сделать остановку, – проговорил доктор. – Спуститься немыслимо. Не видно ни единого деревца, ни единого холмика. Неужели нам снова придётся лететь над Сахарой? Да, само небо против нас!
В тот момент, когда доктор говорил это с отчаянием и даже яростью, он вдруг увидел, что на севере, среди густых облаков пыли вздымаются пески пустыни, кружимые противоположными воздушными течениями. Очевидно, там свирепствовал смерч. И в нём, разбросанный, опрокинутый, заносимый песками, погибал караван. Глухо и жалобно стонали валявшиеся на земле верблюды. Из удушливого тумана неслись крики и вопли людей. Кое-где среди хаоса мелькала яркая одежда. И над всей этой картиной разрушения ревел и завывал чудовищный вихрь…
Вскоре путешественники увидели, как на гладкой до этого песчаной равнине вырос дрожащий холм – огромная могила погибающего каравана. Доктор и Кеннеди, побледнев, смотрели на это страшное зрелище. Они больше не могли управлять своим шаром, который закружили противоположные воздушные течения. Расширение газа уже не производило на шар ни малейшего действия. Захваченный вихрями, он вертелся с головокружительной быстротой. Корзину бросало из стороны в сторону.
Инструменты, висевшие под тентом, с силой ударялись друг о дружку, трубки змеевика сгибались, готовые каждую секунду лопнуть, а ящики из-под воды с грохотом перекатывались с места на место. Фергюссон и Кеннеди на расстоянии двух футов не слышали друг друга. Судорожно вцепившись в верёвки снастей, они старались противостоять бешенству стихии.
Кеннеди, с растрёпанными волосами, молча смотрел в одну точку. К доктору среди опасностей вернулось обычное его мужество, и на его лице нельзя было прочесть волнения даже тогда, когда «Виктория» вдруг замерла на месте. Северный ветер взял верх и с не меньшей быстротой помчал «Викторию» обратно по её утреннему пути.
– Куда мы идём? – спросил Кеннеди.
– Предадимся воле провидения, дорогой Дик. Я напрасно сомневался в нём. Оно лучше нас с тобой знает, что творит: мы возвращаемся в те места, которых уже не надеялись увидеть.
Пустыня, плоская и ровная несколько часов назад, теперь походила на взволнованное после бури море. Тут и там возвышались холмы песка. Ветер не ослабевал, и «Виктория» всё неслась в воздушном пространстве. Но летела она теперь в другом направлении, чем утром, и поэтому в девять часов вечера вместо берегов озера Чад перед глазами аэронавтов всё ещё была пустыня.
Кеннеди обратил на это внимание своего друга.
– Это не так важно, – ответил тот, – лишь бы нам вернуться на юг. Если по пути нам попадутся города государства Борну – Вудди или Кука, я без колебания остановлюсь в одном из них.
– Ну, раз ты доволен направлением ветра, то и я ничего не имею против. Одного я хочу: чтобы нам не пришлось переправляться через пустыню подобно тем несчастным арабам. То, что мы видели с тобой, Самуэль, просто ужасно.
– Это случается довольно часто. Переходы через пустыню гораздо опаснее, чем через океан. Пустыня заключает в себе все опасности моря вплоть до возможности в ней утонуть: прибавь ещё к этому невыносимую усталость и всяческие лишения.
– Мне кажется, ветер стихает, – заметил Кеннеди, – песчаная пыль уже не так густа, волны песка менее высоки, горизонт светлеет.
– Тем лучше! А теперь надо вооружиться подзорной трубой и внимательно следить за тем, что может показаться на горизонте.
– Это я беру на себя, Самуэль, и как только покажется дерево, тотчас же скажу тебе.
И Кеннеди, с подзорной трубой в руках, занял наблюдательный пост в передней части корзины.