Глава двадцать шестая
Сто тринадцать градусов. – Размышления доктора. – Безнадёжные поиски. – Горелка гаснет. – Сто двадцать два градуса. – Пустыня Сахара. – Ночная прогулка. – Одиночество. – Обморок. – Проект Джо. – День отсрочки.
Накануне «Виктория» не пролетела и десяти миль, а между тем, для того чтобы держаться в воздухе, было истрачено сто шестьдесят два кубических фута газа. Утром Фергюссон дал сигнал к отправлению.
– Горелка будет действовать ещё в течение шести часов, – объявил он. – Если за это время мы не найдём какого-нибудь источника или колодца, одному Богу известно, что с нами будет.
– Что-то сегодня утром слабоват ветер, сэр, – проговорил Джо. – Но, быть может, он ещё задует, – прибавил он, заметив на лице доктора печаль, которую тот тщетно пытался скрыть.
Напрасные надежды! В воздухе стоял тот штиль, который порой надолго приковывает к одному месту суда в тропических морях. Жара делалась невыносимой. Термометр в тени, под тентом, показывал сто тринадцать градусов.
Джо и Кеннеди, растянувшись рядом, пытались если не спать, то хоть забыться. Вынужденное бездействие делало положение ещё более тяжким, как всегда, когда человек не может отвлечься от своих мыслей за работой. Но они не могли делать наблюдения, не могли ничего предпринять. Оставалось подчиниться обстоятельствам, не будучи в силах улучшить их.
Муки жажды чувствовались всё сильнее. Водка не только не облегчала их, но делала ещё более жгучими, оправдывая своё название «тигрового молока», данное ей африканскими жителями. Оставалось всего-навсего около двух пинт тепловатой воды. Все три путника с жадностью смотрели на эти столь драгоценные капли, но ни один из них не решался даже смочить себе губы. Что такое две пинты воды в пустыне?
Доктор Фергюссон, погружённый в свои думы, спрашивал себя, благоразумно ли он поступил. Не лучше ли было, вместо того чтобы напрасно держаться в воздухе, эту самую воду, потраченную на добывание водорода, сохранить для питья? Правда, они продвинулись немного, но что от этого выиграли? Пусть бы они лучше оставались на той же широте в шестидесяти милях отсюда, раз воды всё равно нет. Если бы поднялся ветер, да ещё восточный, то, пожалуй, там, позади, он был бы даже сильнее, чем здесь. Но надежда побуждала Фергюссона двигаться вперёд. И вот из-за этого без всякой пользы израсходовано два галлона драгоценной воды, которой хватило бы на целых девять дней стоянки в пустыне. И каких только перемен не могло произойти за эти дни!
«А затем, – думал доктор, – может быть, при подъёме было бы лучше выбросить балласт для того, чтобы сохранить воду. Но тогда при спуске пришлось бы пожертвовать газом. А можно ли это делать, раз газ является как бы кровью «Виктории», её жизнью?..» Эти мысли проносились бесконечной вереницей; опустив голову, Фергюссон сидел без движения целыми часами.
– Ну, надо сделать последнее усилие, – сказал он себе часов в десять утра. – Надо ещё раз попытаться найти воздушное течение, которое могло бы подхватить нас. Рискнём последним!
И в то время, как его товарищи дремали, он довёл до высокой температуры газ в оболочке шара, и «Виктория», увеличившись в объёме, поднялась прямо вверх под лучами полуденного солнца. Доктор тщетно искал на различных высотах, начиная от ста футов до пяти тысяч, хотя бы самого слабого воздушного течения – полнейшее спокойствие царило в атмосфере вплоть до её верхних, доступных человеку границ.
Наконец, вода, дававшая водород, иссякла, и горелка погасла. Бунзеновская батарея перестала действовать, и «Виктория», съёжившись, мало-помалу опустилась на песок в том месте, где ещё хранился след от её корзины.
Наступил полдень. По вычислениям оказалось, что они находятся на 19° 35’ северной широты, приблизительно в пятистах милях от озера Чад и более чем в четырёхстах милях от западного побережья Африки.
Когда корзина «Виктории» коснулась земли, Дик и Джо очнулись от своего гнетущего оцепенения.
– Мы остановились? – спросил шотландец.
– Да, пришлось, – ответил Фергюссон.
Его товарищи прекрасно поняли, что он хотел этим сказать. Местность, всё время понижавшаяся, была здесь на уровне моря, поэтому шар сохранял полное равновесие и неподвижность.
Вес пассажиров был возмещён песком, и они сошли на землю. Погружённые в свои мысли, они за несколько часов не обменялись ни единым словом. Джо занялся приготовлением ужина, состоявшего из сухарей и пеммикана, но все трое едва притронулись к еде. Глоток горячей воды завершил эту печальную трапезу. Ночью никто не нёс вахты, но никто и не сомкнул глаз. Духота была невыносимая. Оставалось всего полпинты воды. Доктор приберегал её на крайний случай, и было решено не трогать её до последней возможности.
– Я задыхаюсь! – крикнул вскоре Джо. – Как будто стало ещё жарче. Ну и неудивительно, – прибавил он, взглянув на термометр, – он показывает сто сорок градусов.
– А песок жжёт так, словно его только что вынули из печки, – отозвался охотник. – И ни единого облачка на этом раскалённом небе! С ума сойти можно!
– Не будем отчаиваться, – проговорил Фергюссон. – Под этими широтами после такой сильной жары неизбежно проносятся бури, и налетают они с невероятной быстротой. Несмотря на эту угнетающую ясность неба, огромные перемены могут произойти за какой-нибудь час.
– Да помилуй, Самуэль, были бы хоть какие-нибудь признаки бури! – возразил Кеннеди.
– Мне кажется, – отозвался доктор, – что барометр понижается.
– Ах, Самуэль! Да услышит тебя небо! А то ведь мы прикованы к земле, как птица со сломанными крыльями.
– С той только разницей, дорогой Дик, что наши крылья в целости, и я надеюсь ещё ими воспользоваться.
– Ах, ветра бы нам, ветра! – воскликнул Джо. – Пусть бы он донёс нас до ручейка, до колодца: нам больше ничего и не надо! Ведь съестных припасов у нас достаточно, и с водой мы могли бы, не печалясь, переждать хотя бы и месяц. Но жажда – мучительная вещь.
Жара и беспрестанное созерцание пустыни действовали на них самым подавляющим образом. Взору не на чем было остановиться: не только холмика, но даже камня не было видно кругом. Эти безбрежные, ровные пески вызывали отвращение и доводили до состояния, носящего название «болезнь пустыни». Невозмутимая голубизна неба и желтизна бесконечных песков в конце концов вселяли ужас. Казалось, сам воздух дрожит, словно над раскалённой добела печью. Эта невозмутимая беспредельность приводила в отчаяние, уже не верилось, что она может смениться чем-либо другим: ведь беспредельность сродни вечности.
Наши несчастные путники, лишённые в эту невыносимую жару воды, начали галлюцинировать, глаза их расширились и стали мутными.
С наступлением ночи Фергюссон решил быстрой ходьбой побороть это опасное состояние. Он намерен был походить несколько часов по песчаной равнине не в поисках чего-либо, а ради самого движения.
– Пойдёмте со мной, – уговаривал он своих спутников. – Поверьте мне, это принесёт вам пользу.
– Невозможно, – ответил Кеннеди, – я не в силах сделать и шага.
– А я предпочитаю спать, – заявил Джо.
– Но сон и неподвижность могут быть гибельны для вас, друзья мои. Надо бороться с апатией. Ну, идёмте же!
Но уговорить их доктору так и не удалось, и он отправился один. Ночь была звёздная, прозрачная, Фергюссон ослабел, и вначале идти было тяжело – он отвык ходить. Но вскоре доктор почувствовал, что движение действует на него благотворно. Он прошёл несколько миль на запад, и бодрость уже начала было возвращаться к нему, как вдруг у него закружилась голова. Ему показалось, что под его ногами раскрылась пропасть, колени подгибались, безбрежная пустыня наводила ужас. Фергюссон казался себе математической точкой, центром бесконечной окружности, то есть ничем. «Виктории» в ночной тьме не было видно… И вот Фергюссона, этого отважного, невозмутимого путешественника, охватил непреодолимый страх. Он хотел было идти назад, но не мог; стал кричать – на его крик не отзывалось даже эхо, и голос его затерялся в пространстве, как камень, упавший в бездонную пропасть. Один среди бесконечной пустыни, Фергюссон опустился на песок и потерял сознание…
В полночь Фергюссон очнулся на руках своего верного Джо. Встревоженный продолжительным отсутствием доктора, Джо бросился разыскивать его по следам, ясно отпечатавшимся на песке, и нашёл его в обмороке.
– Что с вами случилось, сэр? – с тревогой спросил он, видя, что доктор приходит в себя.
– Ничего, милый Джо. Минутная слабость, вот и всё.
– Конечно, сэр, это пустяки, но всё-таки поднимайтесь, обопритесь на меня и идёмте к «Виктории».
Доктор, опираясь на руку Джо, пошёл обратно по оттиснутым на песке следам.
– Как хотите, сэр, а это неосторожно с вашей стороны. Нельзя так рисковать, – начал Джо. – Вас, пожалуй, могли и ограбить, – прибавил он шутя. – Но давайте поговорим серьёзно.
– Говори, я тебя слушаю.
– Нам непременно надо что-нибудь придумать. Мы можем протянуть всего каких-нибудь несколько дней, а там, если не подует ветер, мы погибли.
Доктор ничего не ответил.
– Надо, чтобы кто-нибудь пожертвовал собой для общей пользы, – продолжал Джо. – И проще всего будет, чтобы это сделал я.
– Что ты хочешь сказать? У тебя есть какой-нибудь план?
– План мой очень прост: я забираю с собой часть съестных припасов и иду прямёхонько в одном направлении, пока куда-нибудь не дойду, что не преминет случиться. Если же за это время подует благоприятный ветер, вы полетите, не дожидаясь меня. Когда я дойду до какого-нибудь селения, то с помощью нескольких арабских слов, которые вы мне напишете на бумажке, сумею там объясниться и тогда или доставлю вам помощь, или придётся пожертвовать собственной шкурой. Как вы находите мой план?
– Он безумен, Джо, но я вижу в нём твою честную, смелую душу. Это невозможно, и ты не покинешь нас.
– Но, сэр, в конце концов надо же что-нибудь предпринять. Вам это нисколько не повредит, так как, повторяю, дожидаться вы меня не будете, а у меня, возможно, что-нибудь да и выйдет.
– Нет, Джо, нет! Мы не расстанемся, разлука только увеличит наши беды. Нам суждено было попасть в такое положение и, может быть, суждено выйти из него. Итак, покоримся судьбе и будем ждать…
– Пусть будет по-вашему, сэр, но предупреждаю: я даю вам день и больше ждать не буду. Сегодня воскресенье или, вернее, понедельник, ведь уже час утра… Так вот, если во вторник мы не двинемся, я отправлюсь – и решил я это окончательно.
Доктор ничего не ответил. Вскоре они подошли к «Виктории» и улеглись в корзине рядом с Кеннеди. Тот не проронил ни слова, хотя и не спал.