Глава двадцать вторая
Сноп света. – Миссионер. – Похищение при электрическом свете. – Священник-лазарист. – Слабая надежда на выздоровление миссионера. – Заботы доктора. – Самоотверженная жизнь. – Полёт над вулканом.
Фергюссон стал направлять сноп электрического света в разные стороны. Наконец он задержал его, ярко осветив одно место, оттуда сразу донеслись вопли ужаса. Дик и Джо смотрели во все глаза на представившееся им зрелище.
Баобаб, над которым почти неподвижно висела «Виктория», рос посреди лужайки. Между полей кунжута, с одной стороны, и сахарного тростника, с другой, было разбросано штук пятьдесят низких хижин с коническими крышами, а вокруг них кишело многочисленное негритянское население. Почти под самой «Викторией», в каких-нибудь ста футах от неё, стоял столб. У подножия его находился молодой мужчина лет тридцати, с длинными чёрными волосами, полуголый, худой, израненный, окровавленный, склонивший голову на грудь, как распятый Иисус. Выстриженные на макушке волосы говорили о том, что на этом месте недавно была тонзура.
– Это миссионер! – закричал Джо. – Священник!
– Бедняга! Несчастный! – восклицал Дик.
– Мы его спасём, – уверял доктор. – Спасём!
При виде шара, похожего на огромную комету с ярко сверкающим хвостом, негры, понятно, пришли в полное смятение. Слыша их вопли, пленник поднял голову. В глазах его блеснула надежда, и, не отдавая себе отчёта в том, что происходит вокруг него, он протянул руки к своим неожиданным спасителям.
– Он жив! Он жив! – радостно закричал Фергюссон. – Слава Богу! А ведь дикари обезумели от страха. Мы его спасём. Вы готовы, друзья мои?
– Готовы, Самуэль.
– Ну, Джо, туши горелку.
Приказ доктора был тотчас же исполнен. Едва заметный ветерок нёс «Викторию» к пленнику; одновременно шар вследствие охлаждения газа мало-помалу спускался. Минут десять «Виктория» купалась в волнах света, почти остановившись на месте. Фергюссон всё направлял на толпу ослепительный сноп лучей, от которого негры, придя в неописуемый ужас, один за другим забились в свои хижины. Площадка опустела. Доктор был прав, возлагая надежды на сверхъестественное появление «Виктории», бросающей солнечные лучи среди ночного мрака.
Корзина приблизилась к земле. Несколько смельчаков негров, видя, что добыча ускользает от них, вернулись, испуская громкие крики. Кеннеди схватил карабин, но доктор запретил ему стрелять. Миссионер не был даже привязан к столбу – это было лишнее при его крайней слабости. Он стоял на коленях, не имея сил держаться на ногах. В ту минуту, когда «Виктория» коснулась земли, охотник откинул в сторону свой карабин, схватил в охапку миссионера и втащил его в корзину. В то же мгновение Джо сбросил на землю двухсотфунтовый балласт.
Доктор был уверен, что «Виктория» должна тут же взмыть вверх, но вопреки его ожиданию она, поднявшись на три-четыре фута, внезапно остановилась.
– Кто нас держит? – в ужасе закричал доктор.
С дикими криками к «Виктории» мчалось несколько дикарей.
– Ах! – воскликнул Джо, наклонившись над бортом. – Один из этих дикарей уцепился за низ нашей корзины.
– Дик! Дик! – крикнул доктор. – Ящик с водой!
Дик сразу понял мысль своего друга и, схватив один из ящиков с водой, весивший более ста фунтов, вышвырнул его за борт.
Освободившись от балласта, «Виктория» сразу поднялась футов на триста, и толпа, видя, что пленник уносится от неё в луче ослепительного света, огласила воздух неистовыми воплями…
– Ура! – радостно воскликнули Кеннеди и Джо.
Тут «Виктория» снова рванулась ввысь, и на этот раз больше, чем на тысячу футов.
– Что случилось? – спросил Кеннеди, от толчка едва удержавшийся на ногах.
– Ничего, – ответил Фергюссон. – Просто этот негодяй наконец покинул нас.
Джо, быстро нагнувшись над бортом корзины, увидел, как дикарь, вытянув руки, летел вниз, как он несколько раз перевернулся в воздухе и наконец грохнулся о землю.
Доктор разъединил провода, и наступила полная тьма. Был час ночи. Француз, лежавший в обмороке, открыл глаза.
– Вы спасены, – сказал ему Фергюссон.
– Спасён от мучительной смерти, да, – с печальной улыбкой ответил француз по-английски. – Благодарю вас, братья, но не только дни мои, а самые часы сочтены. Немного мне осталось жить.
И миссионер, вконец обессиленный, впал в забытьё.
– Он умирает! – закричал Дик.
– Нет, нет, – ответил Фергюссон, склоняясь над французом. – Но он очень слаб. Давайте положим его под тентом.
Они осторожно уложили на одеяло жалкое, исхудалое тело, покрытое шрамами, свежими ранами и ожогами. Доктор взял носовой платок, нащипал немного корпии и наложил её на раны, предварительно промыв их. Он действовал умело и ловко, как настоящий врач. Затем, вынув из своей аптечки подкрепляющее средство, он влил несколько капель в рот миссионера. Тот едва имел силы прошептать: «Благодарю, благодарю».
Доктор, видя, что больному необходим полный покой, опустил над ним тент, а сам снова занялся шаром. «Викторию», учитывая присутствие на ней четвёртого пассажира, освободили, в общем, от балласта в сто восемьдесят фунтов, и она держалась в воздухе без помощи горелки. На рассвете лёгкий ветерок тихо понёс «Викторию» на северо-запад. Фергюссон подошёл к спящему миссионеру и несколько минут наблюдал за ним.
– Если бы только мы могли сохранить спутника, посланного нам небом! – промолвил охотник. – Есть ли хоть какая-нибудь надежда?
– Да, Дик, при хорошем уходе, на таком чистом воздухе.
– Сколько выстрадал этот человек! – проговорил взволнованный Джо. – Ему нужно было больше смелости, чем нам. Шутка ли: жить одному среди этих диких племён!
– Вне всякого сомнения, – отозвался охотник.
Доктор весь день не хотел будить миссионера; в сущности, это был даже не сон, а дремота, прерываемая стонами и тихими жалобами. Состояние больного не переставало беспокоить Фергюссона.
Под вечер «Виктория» остановилась и неподвижно простояла среди мрака всю ночь. Джо и Кеннеди сменяли друг друга у постели больного, а Фергюссон один нёс вахту.
На следующее утро «Виктория», поднявшись в воздух, слегка отклонилась к западу. День обещал быть великолепным. Вдруг больной несколько окрепшим голосом позвал своих новых друзей. Они тотчас же подняли края тента, и он с наслаждением стал вдыхать свежий утренний воздух.
– Как вы себя чувствуете? – спросил Фергюссон.
– Как будто лучше, – ответил больной. – А до сих пор, друзья мои, мне всё казалось, будто я вас вижу во сне. Признаться, я с трудом отдаю себе отчёт в том, что случилось. Скажите, кто вы такие? Как вас зовут? Я хочу знать это, чтобы помянуть вас в своей последней молитве.
– Мы английские путешественники, – сказал Фергюссон, – пытаемся на воздушном шаре перелететь через Африку, и вот по пути нам посчастливилось спасти вас.
– У науки есть свои герои, – сказал миссионер.
– А у религии – свои мученики, – откликнулся шотландец.
– Вы миссионер? – спросил доктор.
– Я священник миссии лазаристов. Вас мне послало небо. Но моя жизнь кончена. Расскажите мне о Европе, расскажите о Франции – ведь уже целых пять лет я ничего не знаю о своей родине.
– Пять лет! Один среди этих дикарей! – воскликнул Кеннеди.
– Это души, которые нуждаются в искуплении, – ответил молодой священник. – Это братья дикие и невежественные, которых только церковь может наставить и цивилизовать.
Фергюссон долго рассказывал миссионеру о его родной Франции. Тот жадно слушал, и тихие слёзы струились по его щекам. Время от времени он брал в свои лихорадочно горящие ладони то руки Кеннеди, то руки Джо и пожимал их. Доктор приготовил больному несколько чашек чаю, и тот выпил их с наслаждением. Бедняга почувствовал некоторый прилив сил, смог приподняться и, видя, что он несётся по ясному небу, даже улыбнулся.
– Вы отважные путешественники, – начал он, – ваше смелое предприятие завершится благополучно, вы-то увидите ваших родных, ваших друзей, вашу родину, вы…
Несчастный так устал и ослабел, что его пришлось снова уложить. Несколько часов он находился в состоянии полной прострации, похожем на смерть. Фергюссон не отходил от него и не мог сдержать своего волнения: он чувствовал, что жизнь покидает больного. «Неужели, – думал доктор, – мы так скоро потеряем того, кого вырвали из рук мучителей?» Доктор снова перевязал кровоточащие раны страдальца и принуждён был пожертвовать большей частью своего запаса воды, чтобы освежить его пылающее в жару тело. Словом, он самым нежным и разумным образом ухаживал за ним. К французу мало-помалу возвращалось сознание, но, увы, не жизнь.
Умирающий прерывистым голосом рассказал доктору свою историю. Когда он начал, Фергюссон попросил его говорить на родном языке.
– Я знаю французский, а вас это не так утомит.
Миссионер был родом из Бретани, из бедной семьи. Деревня Арадон, где он вырос, находилась в центре департамента Мобиан. Он рано почувствовал призвание к духовному поприщу. Однако ему мало было самоотверженной жизни священника, он жаждал опасностей и вступил в орден миссионеров, основателем которого был св. Винцент де Паула.
В двадцать лет он покидает свою родину для негостеприимных берегов Африки, и оттуда, с молитвой преодолевая всякие препятствия, перенося всевозможные лишения, он пешком добирается до поселений диких племён, живущих по притокам Верхнего Нила. Прошло два года, а дикари всё ещё не внимали его проповедям, не откликались на его пылкие призывы, неверно истолковывали его человеколюбие. И вот он попадает в плен к одному из самых свирепых племён – ньямбара, где с ним очень плохо обращаются. И всё же он учит, наставляет, молится. Когда дикари, которые пленили его, разбегаются после одного из частых побоищ с соседями и бросают его на поле битвы как мёртвого, он всё же не считает возможным вернуться на родину и, верный евангельским заветам, продолжает скитаться по Африке. Самым спокойным временем для него было то, когда его считали сумасшедшим. Он и на новых местах изучает местные наречия и упорно продолжает своё дело. Ещё два долгих года он странствует по этим местам, повинуясь сверхчеловеческой силе, дарованной ему Богом. Последний год проводит он среди барафри, одного из племён ньям-ньям. Несколько дней тому назад умер их вождь, и злосчастного миссионера почему-то обвиняют в этой неожиданной смерти и решают принести его в жертву. Почти двое суток длятся его пытки, и ему предстоит, как верно предвидел доктор, умереть на следующий день при ярком свете солнца, как раз в полдень. Услышав звук ружейных выстрелов, он инстинктивно кричит: «Ко мне! Ко мне!» А когда до него доносятся с неба слова утешения, ему кажется, что всё это сон.
– Я не жалею, – прибавил он, – о своей жизни, которая уходит; она принадлежит Богу.
– Не теряйте надежды, – сказал ему доктор. – Мы подле вас и вырвем вас у смерти, как вырвали у ваших мучителей.
– Столь многого я не прошу, – кротко ответил миссионер. – Слава Богу, что мне дана перед смертью великая радость пожать дружеские руки и услышать родную речь.
Миссионер снова ослабел. День прошёл между надеждой и страхом. Кеннеди был очень подавлен, а Джо украдкой утирал слёзы.
«Виктория» еле двигалась, самый ветер, казалось, хотел дать покой умирающему.
Под вечер Джо объявил, что на западе виден какой-то очень яркий свет. Действительно, небо было словно в огне. На более северных широтах, пожалуй, можно было бы принять это за северное сияние. Доктор стал внимательно наблюдать за таким редким явлением.
– Это не что иное, как действующий вулкан, – наконец проговорил он.
– А ветер как раз несёт нас туда, – заметил с тревогой Кеннеди.
– Ну и что же? – отозвался доктор. – Мы пролетим над ним на такой большой высоте, что будем в безопасности.
Прошло каких-нибудь три часа, и «Виктория» уже неслась над горами. Она была на 24° 15’ восточной долготы и 4° 42’ северной широты. Под нею из огнедышащего вулкана лились потоки расплавленной лавы и высоко взлетали огромные камни… Казалось, что над кратером взвиваются огненные струи и низвергаются затем ослепительными каскадами. Зрелище было великолепное, но опасное, ибо ветер продолжал упорно гнать «Викторию» в сторону раскалённой атмосферы над вулканом.
Раз нельзя было обойти это препятствие, надо было перелететь через него. Горелка заработала вовсю, и «Виктория», поднявшись на высоту шести тысяч футов, пронеслась саженях в трёхстах от вулкана. Умирающий миссионер мог со своего ложа созерцать действующий вулкан, откуда вырывались ослепительные снопы огня.
– Как это прекрасно, – произнёс он, – и как бесконечно могущество Всевышнего. Мы чувствуем его даже в самых страшных явлениях природы.
Потоки раскалённой лавы покрывали склоны горы словно огненным ковром. Нижняя часть «Виктории», отражая море пламени, сияла в ночной темноте. В корзине чувствовался сильный жар, и доктор Фергюссон стремился как можно скорее уйти из этого опасного места. К десяти часам вечера вулкан казался лишь красной точкой на горизонте, а «Виктория», опустившись в более низкую зону, спокойно продолжала свой полёт.