XXV. Царский выезд
Шумит Москва. Бежит люд отовсюду к царскому дворцу: царь с детьми и царицею едет на богомолье!
А повидать есть что! Выезд пышный, давно – со времен Ивана Грозного – не бывало таких в Москве. И день хорош – хоть и начало октября, а на небе облаков не видать, и ясное солнце заставляет гореть золотом парчу, алеть бархат и сверкать драгоценные камни.
Горячатся, гнут шеи красавцы – заводные кони, которых счетом двадцать пять ведут впереди шествия; сбиваются красивыми складками шитые золотом и пестрыми шелками чепраки их, сверкают над челкою осыпанные блестками камней хохолки из перьев. Дальше едут рядами всадники – молодец к молодцу, в ярких кафтанах, в набекрень по-молодецки надетых шапках. За ними две кареты хитрого немецкого изделия медленно едут, покачиваясь. Первая – крытая алым сукном, окруженная толпою всадников – карета царевича Феодора; она пуста – царевич верхом на коне едет за отцовской каретой. Во второй, алой бархатной, сидит царь Борис Феодорович. Народу виден его гордый царственный облик, и падает он ниц, и приветствует царя громкими криками. Чинно идут близ царской кареты царедворцы, сами царями кажутся – величавые, серьезные, блистающие своими щедро осыпанными драгоценными камнями нарядами: тут плохенький самый козырь кафтана стоит столько, что для порядочной деревни тех денег хватило бы заново все избы перестроить!
А вон на коне юный красавец царевич. Плавно выступает его конь, ведомый под уздцы окольничими.
– Что за краса наш царевич! – говорит, любуясь Феодором, собравшийся люд и кланяется ему земно.
А царевич, ласково улыбаясь, отвечает на поклоны, и, кажется, его белые зубы, сверкнувшие при улыбке, кидают светлый отблеск на его юное, прекрасное лицо, и еще прекраснее кажется оно от этого.
Шествие замыкают бояре, окольничьи, стольники, кравчие и другие придворные чины.
Но где же царица и Ксения?
Они еще не выезжали: выжидают, когда пройдет «государево» шествие. И только оно отошло на некоторое расстояние от дворца, показались кареты царицы и царевны, первая – открытая, вторая – закрытая со всех сторон: ничей глаз не должен был увидеть царевну.
Обе кареты запряжены великолепными белоснежными конями; число их не одинаково: у царицы – девять, у царевны – восемь.
Впереди едут сановитые, белоусые, белобородые старцы – это свита царицы и царевны, «обережатые»; тут же ведут сорок заводных коней. За каретами – вот это зрелище реже всего приходилось видеть московскому люду – едут по нескольку в ряд верхом на белых конях двадцать четыре боярыни. Широкополые шляпы закрывают их лица от солнца; золотые кисти спускаются со шляп до плеч и сверкают, покачиваясь. Боярыни сидят на конях не хуже мужчин, и их ноги, обутые в желтые сафьяновые сапоги, едва касаются стремян.
Медленно двигается, сверкая на солнце, гремя и стуча, царский поезд среди многочисленной толпы. Прокатились приветственные клики и смолкли, и весь люд в глубоком безмолвии лежит ниц перед тем, выше кого только «единый Бог». Но что это за люди с жалобными воплями бегут за царской каретой? Как смеют они нарушать торжественность шествия? Это все, по большей части, бедные, исхудалые, оборванные люди; над головой они держат листы бумаги. Это – челобитчики. Должно быть, появления их ожидали, потому что для приема их челобитных припасен красный ящик, который несет боярин позади царского шествия.
Царь сделал знак. Челобитчиков допустили, и боярин поспешно стал отбирать челобитные. Он отбирал, мельком взглядывая на подателей, и на их просьбы и жалобы коротко отвечал:
– Ладно… Скажу… Скорее… Давай, давай челобитную-то… – Вдруг он поднял голову и с удивлением посмотрел на одного из челобитчиков.
Челобитчик этот резко отличался от остальных и своим нарядом, и наружностью.
– Кажись, Луки Максимыча Шестунова сынок приемный?
– Он самый.
– С челобитной?
– Да.
– Что ж батюшку не попросил? Разве так-то лучше?
– В тайности хочу…
– Гмм!.. А зачем тебе подавать ее понадобилось?
– Про бабу-лиходейку одну…
– Про ба-а-бу?!
– Да, про ведунью-басурманку – на царя и семью его она злоумышляет…
– Вот какое дело! Гмм… Передам царю при времени… Давай…
Андрей Подкинутый отошел от него, довольно ухмыляясь.
– Сделано дело! Держись теперь, басурманка!
