XIII. Горе кабального
Когда Никита не совсем твердыми ногами приближался к обычному месту свиданий с Любой – к берегу Москвы-реки, он издали заметил, что девушка уже его поджидает. Она стояла неподвижно и смотрела в его сторону. Никита вынул красный платок, помахал им и крикнул:
– Иду, иду! Подарочек тебе несу!
Люба встретила его словами:
– Что долго не шел? – Потом, взглянув на платок, спросила: – Это что?
– Чай, видишь, плат! В подарочек тебе… Купил! Бери, бери, лебедушка моя!
– Ты подгулявши, Микита?
– Так, маленечко… Бери плат-то.
Лицо Любы покраснело от удовольствия, когда она взяла от Никиты платок и повязала свою голову.
– Что за раскрасавица-девица! – воскликнул парень.
– Спасибо, родной, за подарочек! Пойду к обедне в праздник, надену его, – все мои подруги от зависти позеленеют! Что за плат! Ишь, разводы-то какие на нем! – говорила Люба, сняв платок с головы и разглядывая его.
– Носи, носи, лебедушка! Вспоминай Микитку своего!.. – сказал, обнимая девушку, Медведь.
– Моего ль милого да не вспомню? Эх ты, сказал тоже! Вот и видать, что хмелен.
– Точно, хмелен малость.
– Где угостился?
– На свои денежки, родная, на свои.
– Откуда добыл? – быстро спросила Люба.
– Ох! Не спрашивай! Потому и напился, что тяжко мне, ест кручина злая сердце ретивое!
На лице Любы выразилось удивление и испуг.
– Украл, что ль? Может, убил да ограбил? – вскричала она.
Никита замотал отрицательно головой, пробурчал:
– Нет, не то совсем! – и вдруг залился пьяными слезами. – Тяжко мне, тяжко! – завопил он, ударяя себя в грудь. – Где ты, воля моя, волюшка? Прогулял я тебя, непутевый! О-ох, горе мое горькое!
– Толком говори! Откуда денег взял? – с сердцем промолвила Люба.
– Говорю, с волюшкой своей расстался! Продал ее! В кабалу пошел за четыре рубля! Да!
Глаза девушки расширились от ужаса.
– В кабалу?
– Да… К князю Фоме Фомичу Щербинину. Тяжко мне, зазнобушка моя, приласкай меня, горемычного, отгони тоску мою лютую!
Она с гневом оттолкнула его:
– Прочь, холоп!
– Чего ты, Любаша? – опешил тот.
Люба молча кинула ему подаренный платок:
– Получи свое добро!
– Да что же это?
– А то это, – вся дрожа от гнева, заговорила девушка, – что не водить мне дружбы с холопом! Лучше быть подругой татя, грабителя дорожного, чем с подлым рабом целоваться-миловаться! Никогда я полюбовницей быть не хотела, думала женой стать законною, не иначе, а теперь всему конец! Ни женой, ни полюбовницей твоей не бывать!
– Господи! Люба! Любаша! Да за что осерчала? Ведь мое холопство к тебе не пристанет? – бормотал Никита.
– Ах, пристанет! Али не ведомо тебе, что жена раба по мужу рабыней становится?16 Не знаешь этого? А я холопкой век не буду!
Она быстро отошла от него.
– Люба! Голубка! – кинулся следом за нею Никита, с которого от потрясения разом соскочил весь хмель. – Не уходи! Не покидай! Прости!.. Нужда заставила, видит Бог! Матери хотел помочь… Любаша! Лебедь! Лебедь! Зазнобушка моя! Я выйду из холопов, кину назад деньги им… У меня есть остаток, дополню еще и отдам четыре рубля… Люба! Милая! Не беги от меня!
Девушка обернулась, не останавливаясь, и промолвила:
– Не хочу милым своим иметь холопа! Выйди из кабалы, тогда иной сказ.
– Тогда опять люб стану?
– Да. Да не выйти тебе из кабалы – продал себя навек!
– Выйду, Люба! Как ни на есть, а выйду! Милая! Обожди маленько, дай взглянуть на тебя, дай до ручки твоей губами коснуться!
– Обожди до той поры, пока вольным станешь! – насмешливо проговорила Люба и бегом пустилась от несчастного парня.
А Никита постоял, посмотрел вокруг себя растерянным, помутившимся взглядом, потом подбежал к валявшемуся на земле красному платку, поднял и швырнул его в реку.
«И самому разве следом? – мелькнуло в голове у Никиты, но эта мысль тотчас же сменилась другой: – Пойду, отдам деньги остатние, умолю боярина отпустить меня на волю!»
На другой день, поутру, когда князь Фома Фомич, собираясь уехать со двора, садился на коня у своего крыльца, Никита пробился сквозь толпу княжеских челядинцев, кинулся в ноги господина и обратился к нему с просьбою:
– Смилуйся, князь-боярин!
– А! Новый кабальный! Что тебе! – спросил Фома Фомич.
– Смилуйся! Отпусти на волю!
– Что?! На волю?! – изумился князь.
– Да! Вот два рубля… Еще два добуду, принесу… Ей-ей, принесу! Порушь кабалу, пусти на волю!
– Ха-ха-ха! – раскатисто рассмеялся князь. – Вот дурак холоп! Да разве ты того не знаешь, что принеси ты и все четыре сейчас, все равно не быть тебе на воле?
– Как так?!
– Уж скажу тебе, дурню, то, что ныне мальцу всякому ведомо… Чай, и вы все знаете, – кинул он остальным холопям, – об указе царя блаженной памяти Феодора Иоанновича?
– Как не знать! Все знаем! – гаркнули те.
– Один, значит, олух выискался такой. Ну, слушай в оба! Царь Феодор Иоаннович указ дал17, чтобы все холопы кабальные служили своему господину до дней его, господина их, скончания. Буде и уплатят долг – все равно должны служить. Зато, коли боярин их помрет, так кабальные без всяких уплат на волю уходят… Ну а я еще помирать не собираюсь скоро, так тебе придется изрядно послужить!
– Я не знал сего, видит Бог! Князь-боярин! Милостивец! Освободи!..
– Э! полно, дурак! Надоел! Пошел прочь!
– Князь, батюшка!
– Дайте-ка ему по загривку хорошенько, молодчики! – крикнул Фома Фомич и, стегнув коня, поехал к воротам.
Холопы с насмешливыми возгласами стали пинать несчастного парня кто куда мог, в силу боярского приказанья, но получили такой урок от Никиты, что у них отпала охота потешаться над ним: близкий к отчаянью, силач парень так сильно шмякнул о землю несколько ближайших к нему насмешников, что кости их хрустнули, а потом, повернувшись к толпе и махая дюжими кулаками, так грозно прорычал: «Убью!», что холопы поспешили подобру-поздорову поскорей убраться от него.
И, пока они бежали стремглав от него, Никита уже забыл про свой гнев. Горе нахлынуло на него. Он ударил шапку в землю, бросился сам лицом вниз и зарыдал, как младенец.
– И чего убиваешься? – послышался над ним сладкий голос старого ключника. – Плачет, что красна девица! Полно, молодчик! И чего горевать? Что тебе в воле-то? Голод и холод. А тут ты будешь жить припеваючи: ни тебе о крове заботиться, ни тебе хлебушки промышлять. Работишка у нас тоже не ахти какая… А, чего не дай бог, пошлет Господь по душу князь Фомы Фомича, опять вольным станешь. А он, на, плачет. Эх ты! На людей-то погляди: хуже тебя, что ль? А все в холопстве живут, не жалятся… И ведь сам хотел в кабальные. Я по доброте своей устроил, а теперь он ревет ревмя, что дитя малое, и, пожалуй, на меня же гневается. Перестань, молодчик! Поди-ка лучше работать, как другие, а то за тебя и мне еще от боярина попадет. Да ну же, ну! Перестань, милый! Послушайся старого! А я ж тебя, ей-ей, как сына родного люблю.
Никита приподнял голову и так взглянул на старика, что Елизар Маркович вздрогнул и поспешно отошел, бормоча:
– Э-эх! Делай людям добро! После тебе ж злом заплатят… Ну да Бог им судья! Я не злоблив…
