IX. Кому праздник, кому будни
Наступила весна. Уже давно старые буки в парках лордов начали покрываться молодою зеленью, а торговки на лондонских рынках давно перестали приносить с собою свои грелки. Московское посольство закончило свои дела, и на днях Микулин сообщил своим сопутникам, что пора готовиться к обратному пути на Русь святую.
Князь Алексей Фомич повеселел.
– Ну, друже, – сказал он как-то своему приятелю, – вот и праздничка дождались!
– Какого? – спросил, недоумевая, Белый-Туренин.
– Да разве не праздник для нас, что мы на родимую сторонку ехать собираемся? Я уж и поклажу уложил.
Павел мрачно взглянул на него.
– Для меня не праздник, – пробормотал он угрюмо.
Князь недовольно покосился на друга:
– Уж это, братику, пожалуй, и грех, что тебе басурманская сторона лучше Руси православной стала.
– Ах, не сторона! Ах, не сторона! – вдруг взволнованно заговорил молодой боярин. – Слушай, поведаю все тебе как другу своему, без утайки… Помнишь, говорил ты мне, что может крепко девица приглянуться так, что свет белый без нее не мил станет? Я тогда смеялся, глупством все это называл… Ну а теперь понял, что была в твоих словах правда – приглянулась мне красотка.
– Ой-ой, смотри, жене скажу твоей! – со смехом проговорил Алексей, но, взглянув на Павла, сразу оборвал смех: тот сидел таким понурым, грустным, как Щербинину еще ни разу видывать его не приходилось.
– Ты думаешь, шутки я шучу? Нет, друже, не до шуток мне ныне! – грустно сказал Павел.
– Э-эх, друже! Пришлось, знать, и тебе с злой тоской-кручиной познакомиться? – уже совершенно серьезно промолвил Алексей.
– Да, пришлось… Смекнул ли теперь, почему меня на Русь не тянет?
– Как не смекнуть!
– Как же ты устраиваться будешь?
– Ох, и сам не знаю! Инда сердце с тоски изныло!
– Беда еще другая, что женат ты.
– Это-то полбеды.
– Вот те и на! Думается мне, это-то и есть беда главная.
– А ну ее, жену постылую!
– Постылая, нет ли, а все законная, Богом данная, и променивать ее на зазнобушку-полюбовницу не приходится.
– Нет, приходится! Потому – не будет со мной Катеринушки моей – ума решусь!
– Катериной ее звать?
– Да.
– Имя христианское, доброе… А все ж она еретица, чай?
– Не хуже нас в Бога верует.
– Ну, все на то… Да, брат, гадай не гадай, хоть и тяжко – по себе знать могу, – а приходится покидать ее.
– Ай, нет! Не покину!
Алексей Фомич удивленно взглянул на него:
– Как же так?
– Так, не покину! – промолвил Павел и поднялся со скамьи, и зашагал крупными шагами по комнате. – Не покину! Не баба я – нюнить не буду да думам печальным отдаваться! Сплеча все порешу!
Лицо молодого боярина покрылось яркой краской, глаза его горели. Он остановился со скрещенными на груди руками перед своим другом, и от всей его высокой широкоплечей фигуры веяло такою непоколебимою решимостью, что князь, взглянув на него, невольно подумал: «Гмм… Он и впрямь что-нибудь сотворит!»
– Вот что, – продолжал Павел, – я уже надумал… Скажу тебе, ты не проболтаешься: либо я здесь на веки вечные останусь…
– Ай, что ты! – испуганно прервал его Алексей. – Можно ль такое!
– Либо ее с собой возьму! – докончил молодой боярин.
Щербинин некоторое время молчал.
– Эх, Павлуша, Павлуша! Недоброе ты задумал! – промолвил он наконец.
– Что делать!
– Да уж, конечно, делать нечего: коли заберется любовь в сердце молодецкое – ничем ее оттуда не выгонишь, знаю. Не наживи только беды себе да своей зазнобушке. Как ты повезешь-то ее?
– Как-нибудь в скрытности… придумать надо…
– Ну, пошли Бог тебе удачу! Судьба, знать, твоя такая, а от судьбы не убежать.
– Правда истинная! – ответил Павел.
Князь Алексей переменил разговор. Он стал говорить о том, что слышал от Микулина, будто королева Елизавета, посылая письмо царю Борису Федоровичу, собирается написать в нем, как храбро послы царя Московского кинулись в битву защищать ее, королеву, стал строить планы будущего; говорил, как тоскует он по своей невесте, как ждет не дождется увидеть ее глазки ласковые…
Павел почти не слушал его – он был занят своими думами.
