XXXI. Едет
В день приезда желанного гостя раным-рано поднялся Лука Максимович. Только Богу успел отмолиться, как кликнул к себе своего ближнего холопа Егора.
– Ты, Егорка, того, снаряди холопей человек десяток. Вели им в платье почище одеться да на конях вдоль по дороге стать. Чуть завидят, что гость едет, сейчас чтобы друг дружку оповестили и который поближе к усадьбе будет, чтоб, коня не жалея, сюда скакал, а остаточным чтоб гостя ждать, подъедет он – шапки скинуть и опосля до ворот дворовых проводить его… Понял, старый? – говорил Шестунов.
Егор, седой старик, ровесник Панкратьевне, если еще не постарше ее, усиленно моргал глазами и шамкал:
– Справим, как сказываешь, боярин. Не впервой – бывало уж так при батюшке твоем. Как не понять, все понял! – заключил он свое бормотанье и поплелся из комнаты.
А на смену ему боярин кликнул жену свою:
– Слышь, Марфа, ты не осоромись сегодня, погляди раз да и другой, чтоб все ладно было… В поставцах посуда перечищена ль?
– Блестит так, что хоть смотрись в нее! – похвастала Марфа Сидоровна.
– Полавошники-то сменила?
– Нет еще, да время терпит, сменю.
– Тебе все терпит! И выйдет так, что приедет гость, а на лавочках тряпицы грязные заместо полавошников лежат! Смени сейчас!
– Сменю, сменю, будь покоен.
– С тобою-то и быть спокойным! Положись на бабу, так осоромишься до того, что после стыдно будет людям на глаза показаться. На столы-то скатерти новые положила?
– Да где ж еще в такой ранний час все сделать?
– Смотри! Подведешь меня – тогда держись! – пригрозил боярин. – Ты так подстрой, чтоб Аленкиных рукоделий поболе в светелке было. Я нет-нет да в беседе Фоме Фомичу и покажу: «Вон, глянь, гость дорогой, и это – Аленушкина работа. Искусница она у меня!»
– Ладно, положу.
– А чем ты угощать гостя будешь?
– Да по тому глядя, как приедет – к обеду али позже.
– Ну, коли к обеду?
– Наперед всего пасочки отведать, да куличика, да ветчинки, да яичек…
– Ну, это мимо! Это вестимо, как водится. А обед-то самый?
– А впереди всего подать прикажу пирог с рыбкой, а потом пирога с капустой, после пирожка с говядиной, за пирогами – щи жирные, выпревшие изрядно, за щами – похлебочки, после сего осетринку отварную, гуська с капустой, бараний бок с кашкой гречневой, курочку выкормленную, оладьи, пирожки сладкие. Потом сласти: яблочки там, засахаренные, орешки в меду, пастил разных… Вот, кажись, обед ничего?
– Не так, чтобы очень.
– Чем не по нраву?
– Не не по нраву, подать можно, а только б не мешало бы снедей еще прибавить. Вон, ты рыбу-то всего один раз подашь.
– А в пироге?
– То пирог с рыбой, а не рыба. Опять же и баранины можно б еще иначе подать не токмо что с кашей, потом уточку бы еще… Ну да ладно, сойдет. Питий-то у нас довольно?
– За глаза!
– Ну, ин ладно.
Лука Максимович направился к двери.
– Куда же ты? Сбитеньку-то разве не будешь пить?
– До сбитня ль мне теперь! Гость скоро должен прибыть важнейший, а она со сбитнем! Эк дура баба!
И боярин вышел из комнаты, сердито хлопнув дверью.
Марфа Сидоровна недовольно покачала головой.
– Ну, уж и не дай бог гостей этаких принимать! – проворчала она.
Было уже недалеко до полудня, когда Лука Максимович покончил наконец со всеми хлопотами. Все было вымыто, выметено, вычищено, холопы одеты в кафтаны и рубахи почище да поновей – словом, все пришло в желанный для Шестунова вид.
«Ну, слава богу, управился! Теперь можно ждать спокойно!» – подумал Лука Максимович и тут только с испугом вспомнил, что он забыл самое важное – одеться самому в праздничный наряд: он как надел утром засаленный повседневный кафтан, так и оставался в нем и до сих пор.
– Егорка! Митька! Петька! – начал он не своим голосом сзывать холопей. – Черти! Где б напомнить боярину, что наряд сменить надо, а они и в ус не дуют! Тащите ферязь из объяри8 травчатой и сапоги красные… Да живей, чтоб вам пусто было!
Холопы кинулись исполнять боярский приказ.
В это время в комнату вбежал один из выставленных на дороге дозорных.
– Едет! – крикнул он.
Лука Максимович заметался во все стороны.
– Так и знал! Как назло! Не успею! Не успею! Ферязь, черти! – завопил он.
Однако он успел, и, когда он, вспотевший, красный, выбежал на крыльцо встречать гостя, возок Фомы Фомича, запряженный несколькими лошадьми цугом, еще только что подъезжал к воротам двора.
