IV. Прерванная беседа
В большой комнате одного из лучших лондонских домов, отведенном для русского посольства, медленно прохаживался, мягко ступая по ковру, устилавшему пол, Павел Степанович Белый-Туренин.
Князь Алексей Фомич сидел тут же в кресле с резною спинкою, задумчиво опустив голову. Оба молчали.
Павел, прохаживаясь, с легкой усмешкой поглядывал по временам на своего приятеля, приостанавливался, будто собираясь что-то спросить, но отдумывал и продолжал прохаживаться. Князь Щербинин не замечал улыбки Павла; вряд ли он даже помнил о его присутствии, его голова была полна дум, и, по обыкновению, поэтический ум молодого князя перерабатывал эти думы в образы. Воображение рисовало ему далекие поля родной Руси; он видел знакомую, полузанесенную снегом усадебку. Вон по гулким от мороза ступеням крыльца сбегает закутанная в шубку боярышня. Тянет ее к памятным местам: идет она в сад, где теперь обнаженные деревья низко клонят ветви от тяжести насевшего на них инея. Дуб-великан гордо возвышает свою побелелую от морозного налета макушку и, насквозь пронизанный косыми лучами зимнего солнца, кажется старцем седым, величавым среди внучат-малолеток. Здесь, в то время, когда шумели на дубе узорные листья, часто встречалась она с милым. Как теперь здесь пусто и печально! Тих сад – словно заснули деревья в эту студеную пору, чтобы не чувствовать злых вьюг и метелей и проснуться тогда, когда вновь теплый, ласковый ветерок качнет их вершины, а солнце вызовет на свет божий зеленую пушистую почку… Отчего и ты, сердце девичье, не замрешь так до поры счастливой, а бьешься тоскливо в груди и слезы на очи вызываешь? Видит князь Алексей, как выпала крупная слеза из глаза боярышни и покатилась по щеке, слегка разрумяненной от мороза. И чувствует он, что и его сердце сжимается тоскливо и к глазам слезы подступают…
Тяжело вздохнул он всею грудью…
– Полно тебе! Чего ты хмуришься все, что день осенний! – не выдержал наконец и промолвил, услышав этот вздох, Павел Степанович.
– Да ведь и веселиться не с чего! – ответил, не поднимая головы, Алексей Фомич.
– Веселиться – не веселиться, а уж одно то занятно, что страна диковинная!
– Мне бы на Русь поскорей.
– Гмм!… – пожав плечами, пробурчал Белый-Туренин. – На Руси-то еще насидимся. Да и что там? По мне, так здесь много лучше.
– Вот тебе на!
– А, ей-ей, здесь лучше! Перво-наперво, свободней – что хочешь, то и делай, никто тебе слова не скажет, вестимо, если не богопротивное что, а потом… Да вот, видал ли ты в Москве что-нибудь похожее на то, как королева Лизавета в Лунд въезжала?
– Что говорить? Хорошо! На трубах, это, гудят так, что дух замирает, огни блещут среди тьмы ночной, и князи да лорды эти самые едут на конях чинно. Латы звенят да серебром либо золотом отливают, шеломы блестят, перья на них развеваются…12 Красиво и за сердце хватает, а все ж…
– Вот видишь! – не дал ему докончить Павел. – А ты все нос вешаешь! Тут что ни шаг – то диковинка. Глазей только! А в Москве что? Тоска смертельная! Да и народ хороший. Одно скверно…
– Что?
– Да что басурмане они. Вон намедни в соборе ихнем бискуп служил… И благолепно, и все такое, а не то, что у нас… Еретики – известно! С православными где ж равняться! А так народ ладный.
– На Русь тянет.
– Ты все свое! Меня так нет, хоть еще год.
– А про жену забыл?
– Ну, что жена! Коли по бабе скучать, что и будет.
– Видно, не бывало у тебя зазнобушек!
– Да и не будет – потому глупство одно.
– Ой ли?
– Право слово, глупство!
– Смотри, брат! Приглянется тебе какая-нибудь девица, хоть и женат ты – иное говорить будешь!
– Приглянется? Так что ж? Приглянулась мне тут недавно одна, на улице встретил – я ведь день-деньской по городу шатаюсь, не сижу, как ты, сиднем, – краснощекая такая, полногрудая. Из крестьяночек, кажись. А надо сказать, что я говорить маленько по-здешнему выучился.
– Ну? Когда успел?
– Успел? Слава богу! Без мала полгода здесь уж мы. Плохо говорю, а все ж кой-как могу что надо сказать. А сам все понимаю, что мне говорят. Ну так вот, приглянулась мне. Я с ней рядком пошел и начал прибирать, что в ум пришло, а потом легонько за стан ее обнял…
– Ай, греховодник! – улыбаясь, проговорил князь. – Вернемся в Москву – скажу жене твоей. Задаст она тебе!
– Погоди, погоди! Послушай, что вышло. Я ее легонечко обнял, а она меня тоже легонечко по щеке – хлясть! – досказал Павел и расхохотался.
Засмеялся и Алексей.
– Ну и что же ты?
– Ну и ничего! Отошел подальше от нее. Что… это? Слышишь?
С улицы долетал глухой шум.
– Да. Кричат чего-то, – ответил Щербинин, прислушиваясь.
Шум рос. Слышались яростные крики, бряцание и лязг оружия.
– Бой, что ли, там идет? – в недоумении проворчал Павел. – Надо пойти поузнать, – добавил он, бегом бросаясь к дверям.
В это время из соседней комнаты поспешно вошел Микулин. Он был в шеломе и с саблей. Несколько вооруженных слуг следовали за ним.
– Братцы! Берите сабли да идите за мной следом! – вскричал он.
– А что такое? – в голос спросили приятели.
– В городе бунтарят. Граф какой-то супротив королевы мятеж поднял. Пойдем биться за королеву.
– Я готов, – сказал Павел, прицепляя саблю к кушаку и надев шапку. – Любо подраться!
Князь Алексей тоже не замедлил. Все гурьбой поспешили на улицу.
