XIV. Любовь
– Леночка!
– Голубчик Алешенька!
– Да я век, кажись, с тобой не расстался б! Ведь вот попрощался совсем, а уйти силушки нет – ноги не идут.
– Соколик! Завтра приедешь?
– Беспременно, если на наше счастье погода не сменится…
– Авось, Бог даст. Я бы и в дождь-проливень прибегла, да матушка остановит… Ах, милый! Да и люб же ты мне!
– Чай, не боле, чем ты мне, голубка.
Поцелуй прозвучал в тишине сада.
Долго прощались они, расходились и опять возвращались и медлили, оттягивая минуту расставанья.
Наконец собрались с силами, расстались.
Ловко перемахнул молодой князь через изгородь, свистнул коня. Конь прискакал на зов хозяина и с тихим ржанием остановился подле него.
Вскочив на седло, Алексей Фомич дал волю коню, оставив свободно висеть узду. Конь пошел мерным шагом, а князь Щербинин задумчиво смотрел вдаль.
Из ржи поля вспорхнул, как вырвался, жаворонок, конь фыркнул в легком испуге, а сверху уже неслась серебристая замирающая трель. Молодой князь поднял голову и посмотрел на птицу, которая темной, все более уменьшающейся, точкою виднелась на яркой до того, что смотреть было больно, синеве летнего неба.
Песня жаворонка находила себе отзвук в душе Алексея. Ему хотелось вторить веселой птичке, хотелось взлететь, как она, ввысь и крикнуть оттуда белому свету о том счастье, каким полно его сердце.
Он шевельнул узду. Конь согнул шею и поскакал, вздымая копытами целое облако дорожной пыли. Быстро несся конь, но еще быстрее неслась вереница мыслей и воспоминаний в голове мечтателя князя.
Образ златоволосой любимой боярышни витал перед ним. Эта милая девушка – «она», та таинственная красавица, которая так часто рисовалась ему в грезах. Это – «она», он узнал ее, увидев в первый раз: ему все открыло тогда вдруг трепетно забившееся сердце. А как потом он отчаивался, что, быть может, никогда больше не придется с нею встретиться: он знал, что терем – это та же крепость. Можно бывать в усадьбе, беседовать с хозяином, порою с хозяйкой, быть желанным гостем и все-таки не видать затворницы терема – он все же чужак, а обычай запрещает девицам выходить к чужим людям. Кто же преступит обычай? Ведь сказано: «повальный обычай – что царский указ».
Долго пришлось так томиться. Зима прошла, часть весны. Когда зацвели деревья, потянуло молодого князя за город.
Помнит хорошо он свой первый выезд. Еще поля далеко не обсохли и черными длинными полосами раскидывались по обе стороны дороги, когда Алексей выехал из Москвы. Ноги коня вязли в грязи, воздух был сыр, но уже ветер нес аромат распускающейся зелени.
Куда ехать? – задал себе вопрос князь. И вдруг его потянуло туда, к усадьбе, в которой скрывалась милая затворница. Он поддался влечению.
Скоро перед ним уже шумел знакомый лес, где на редких среди хвойных лиственных деревьях пятнами ярко зеленели полураспустившиеся листки рядом с остатками беловатого пуха почек.
«Ехать ли дальше? Заметят, позовут к себе – изволь со стариками беседовать».
В силу такого размышления князь свернул с дороги и поскакал полями. В задумчивости он не смотрел, куда несет его конь. Поэтому он немало удивился, когда, подняв голову, увидел перед собой изгородь сада Шестуновых. Большая собака, пробравшаяся из сада через нору под забором, с громким лаем стала кидаться на лошадь.
– Дружок! Дружок! Подь сюда, пес неладный! – послышался из-за изгороди молодой женский голос.
Молодой князь встрепенулся. Не она ли, Елена Лукьянична, гуляет в саду?
Подъехав вплотную к забору и привстав на стременах, он заглянул в сад: невдалеке он увидел завернутую в теплую телогрею Аленушку. Она была одна.
– Здравствуй, боярышня! – радостно проговорил он.
Девушка испуганно вскрикнула. Потом узнала князя и покраснела.
– Здравствуй… – тихо ответила она.
– Испугалась?
– Да.
– Ужли я такой страшный?
– Нет, какое же!.. Я так…
– Что ты, будто похудела с той поры, как я тебя видал? Здорова ли?
– Благодарствую. Здорова, слава богу. Как ты здоров?
– Мне что! Здоров… Только вот тоскуется все.
– Тоскуется? С чего же это кручина напала? – спросила Аленушка, успевшая оправиться понемногу от своего смущения.
Она теперь испытывала только легкое приятное волнение.
– Сказал бы, да боязно.
– Чего?
– Ты осерчаешь.
– Вот на! С чего же мне серчать?
– Ну ин ладно! Была не была, скажу! Злая тоска меня гложет с той поры, как тебя увидал я. Покой забыл… Все мерещутся мне и манят-зовут очи твои светлые…
Вспыхнула боярышня до того, что слезы на глазах выступили.
– Полно… Зачем смеешься? – пробормотала она и вдруг круто повернулась. – Прощай, княже!
– Боярышня! Постой! Повремени малость!
Но Аленушка почти бегом направлялась из сада.
– Ведь сказывал я, что осерчаешь! – с горечью проговорил Алексей.
Девушка сразу остановилась как вкопанная.
– Нет, не осерчала я, – воскликнула она, – а только… только самой мне так же тоскуется!
Потом она опрометью бросилась бежать.
Алексей с радостной улыбкой посмотрел ей вслед.
– Голубка моя! – прошептал он.
На другой день он опять подъехал к этому же месту.
Аленушка, смущенная более, чем накануне, уже была там, словно поджидая его.
Так и пошло за обычай видеться каждый день, если этому не препятствовала погода.
Уже с третьего свидания Алексей не удовольствовался разговором через изгородь, а перебрался в сад.
Сперва свидания были короткими, потом становились все длиннее, по мере того как все горячее делались речи, и наконец одно из них, самое долгое, закончилось обоюдным признанием.
Вспоминал все это Алексей, и радостная улыбка играла на его губах.
«Можно ль было ждать счастья такого!» – думал молодой князь.
Потом лоб его слегка омрачился.
«Что-то впереди ждет? Будет ли там счастье? Э! Что о том раздумывать! Пока хорошо, и надо за то Бога благодарить, а там с Его помощью святой все устроится!..» – решил он и со спокойным сердцем поскакал к недалекой уже Москве.
