XX. Соперники
Князь Алексей Фомич вошел в комнату отца, не велев докладывать о себе.
Увидев сына, старик промолвил только:
– А! Пришел!
– Здравствуй, батюшка… Поговорить с тобой надо.
– Времени нет у меня с тобой растабарывать – в Шестуновское еду к невесте.
– О невесте-то и хочу говорить.
– Гмм… Чай, причитать сейчас начнешь?
– Зачем? Просто просить тебя буду.
– Ну?
– Батюшка! Почто отнимаешь милую мою у меня?
– Поехало! – досадливо махнув рукой, сказал старик, а сын продолжал:
– Батюшка!.. Родной! Не губи ее, не губи и меня да и себя тоже!..
– И себя?
– И себя! Ведь она тебе не то что в дочери – во внучки годится. Женишься на ней – загубишь век девичий.
– Ты что же, учить меня пришел?
– Не учить – просить… Смилуйся, батюшка, смилуйся, родимый! – вдруг опустившись на колени и кланяясь в землю отцу, дрожащим от волнения голосом говорил молодой человек. – Ежли уж так я не люб тебе, что и жизнь мою погубить – ничего для тебя не стоит? Батюшка! Ведь бьется же в твоей груди сердце доброе отцовское, не сердце зверя лютого лесного… Богом молю! Не женись на ней, отдай мне Аленушку!.. Отдай свет очей моих – ночкой темною жизнь моя без нее будет… Батюшка! Голубчик! Пощади! Смилуйся!
Выражение лица Фомы Фомича несколько раз менялось во время речи сына: сперва оно было растерянным, потом смущенным и наконец перешло в суровое.
– Встань! Нечего пол-то лбом вытирать… Чего смотришь? Вставай, вставай.
Алексей Фомич медленно поднялся с колен.
Старик Щербинин молчал и крупными шагами расхаживал по комнате.
Сын ждал.
– Что же, батюшка? – тихо спросил он наконец.
– Сдается мне, Лешка, что ты сегодня хмелен маленько…
Алексей с удивлением посмотрел на него.
– Чего глаза-то таращить? Али не хмелен? Да нешто тверезый сын может отцу такое говорить?
– Что ж я «такое» сказал? Просил только…
– Просил! Ха! Да иная просьба хуже грубости! Поди проспись.
– Коли и хмелен я, батюшка, так не от зелена вина, а от горя лютого! – вырвалось у Алексея. – А от горя разве проспишься?
– Ну ладно, будет толковать – иди, иди!
– А как же, батюшка, смилуешься али нет?
– Дурак!
– За что ж ругаешь?
– За глупость! «Смилуешься»! Быть бы должен я глупее тебя, коли б теперь снова на попятный поворотил. Да и не любо мне ворочать…
– Женишься?
– Женюсь!
– Не сменишь решенья?
– Не сменю!
Алексей быстро поднял понурую голову и подошел близко-близко к отцу.
– Не хочешь добром, отец, силой возьму! Твоей свадьбе не бывать!
У Фомы Фомича шевельнулась правая рука, но тотчас же и повисла спокойно: что-то зловещее, незнакомое ему прочел старик в глазах сына и не решился поднять на него руку; он только, побледнев, насмешливо промолвил:
– Вот как! Не бывать моей свадьбе? Чай, ты не позволишь?
– Не позволю!
– Это сын-то отцу? Диво!
– В храм ворвусь, попу венчать не дам… По всей Москве побегу, кричать буду: смотрите, православные! Видано ли такое – ястреб голубку за себя берет, старик седой – девицу молодую, отец у сына невесту отбирает!
– Попробуй счастья! Вон сынки-то ноне какие завелись!
– Да ведь и отцы-то волки лютые.
Фома Фомич отступил на шаг от сына и смерил его огненным взглядом.
– Не сын ты мне больше! – глухо проговорил он.
– А ты мне не отец!
– Вон!
– Прощай до свадьбы! Попытай счастья сыграть ее! – говорил бледный от гнева Алексей Фомич, направляясь к дверям.
– Стой! Гой-гой! Холопы, сюда! – гаркнул старый, хлопая в ладоши, охваченный порывом бешенства.
Вбежало несколько холопей и Елизар Маркович.
– Взять! – прохрипел князь.
Холопы в недоумении переглянулись и не двигались с места.
– Что ж вы, олухи? Взять его, говорю!
– Берите меня, берите! Драться не буду, – сказал Алексей Фомич. – Что вас-то подводить, неповинных, под гнев зверя такого?
– Алексей! Я тебя на конюшне выпороть велю!
– С тебя все станется! Берите меня, нате, свяжите руки…
– Что ж вы, ребятушки, что ж вы? Снимите кушачки свои да и вяжите ему ручки, если он сам дается… – своим мягким голосом промолвил Елизар Маркович и первый снял кушак и подошел к Алексею. – Уж ты прости… Господская воля…
– Вяжи туже, вяжи! Тешь его стариковское сердце! – кричал вне себя Алексей. – А только, – обернулся он к отцу, – в цепи ты меня закуй, и те разорву, и тогда… О, тогда берегись!
– Ладно, ладно! Ведите его, ребята, да заприте в клеть какую… Да, слышь, Маркыч, подле клети той стражей поставь, чтоб денно и нощно стояли. Ведите! А свадьба моя через седьмицу ровнешенько будет, слышь, ты, полоумный! – вопил в бешенстве Фома Фомич.
