VIII. Божья кара
Неудавшееся ристалище долго еще вызывало волнение в Константинополе. Михаил должен был раздать из своих хранилищ большие запасы масла и хлеба, чтобы хотя несколько успокоить волновавшуюся чернь. Голубые упрямились, они требовали, чтобы император исполнил свое обещание и возвратить им их вождя Анастаса, но как он мог это сделать, когда и Анастас, и Зоя скрылись неизвестно куда. Только Василий Македонянин, которого и голубые знали за искреннего друга Анастаса, да быстрая казнь Никифора успокоили их, и они дали обещание выступить на первом же ристалище под предводительством нового вождя.
Изок и Ирина жили у Василия, который приобретал все более и более влияние на порфирогенета, так как болезнь по прежнему приковывала дядю императора Варласа к ложу. Македонянин умело пользовался своим влиянием. Нередко видели его на форуме среди народной толпы. Он прислушивался к ее говору, старался узнать ее нужды разумными распоряжениями, как раз соответствовавшими его желаниям.
Так шло время. Об Анастасе и Зое почти все уже забыли в Константинополе.
В один вечер, когда спал зной дня, Василий в платье простого византийца отправился на форум, желая узнать, чем занята чернь Константинополя.
Когда он пришел туда, то около колонны Константина сразу усмотрел толпу народа. Василий протискался через нее в первые ряды и увидел сидевшего у подножия колонны старика, с жаром рассказывавшего что-то своим слушателям.
Старик этот, по имени Сила, был ходячею летописью Византии. Он был так стар, что даже позабыл год своего рождения, но прекрасно помнил все, что касалось родного его города.
– Велик и славен город Константинополь, – говорил он, когда Македонянин пробрался к нему, – сам Господь, Единый Вершитель судеб, хранит его…
Старик вдруг замолчал.
Внимание слушателей напряженно было до последней степени.Все старались стать повыше, приподнимали головы и пристально смотрели на рассказчика.
А тот сидел, понурив голову, углубленный в себя, в свои мысли…
Вдруг он весь выпрямился и, как бы проснувшись от тяжелого сна, огляделся своими мутными, потерявшими всякий блеск, глазами вокруг и заговорил.
Голос его сперва был глух и подавлен.
Его слова едва можно было разобрать, но, чем дальше шла речь, тем более и более крепчал этот старческий голос, ободряюще действуя на собравшихся.
– Да, сам Господь хранит Новый Рим, – говорил рассказчик, – вот, слушайте, что расскажу я вам о временах от вас отдаленных, но, вместе с тем, и близких… Язычество, иконоборство сильно еще было в народе. Великий Константин умер, его слабые сыновья не смели поддержать его святое дело, а отступник Иулиан встал на защиту язычества, но Галилеянин победил его, и Иулиан пал на поле битвы, признав Его… Крест восторжествовал, и народ стал считать себя под его защитою… Но нравы народа развратились, и при восторжествовавшей вере во Христа Новый Рим стал по духу равен старому Риму, и, вот, Всемогущий Господь, чтобы возвратить заблудший народ на путь спасения, послал ему кару…
Страшную, ужасную кару…
Развилась в Византии болезнь, неведомая ужасная болезнь, истребившая почти весь род человеческий. Стало в Византии твориться нечто ужасное… Народ умирал и в каждом доме был покойник. Неокрепшие в вере Христовой умы приписывали происхождение этой болезни некоторой тайной причине, исходящей из неба… Болезнь эта страшная не ограничивалась ни местом, ни каким-либо одним народом, ни временем года; она пронеслась по всему миру, жестоко поражая самые различные народности, не разбирая ни пола, ни возраста. Ничего не останавливало ее. Одних она поражала летом, других – зимою или в другие времена года.
Она началась в Египте, в Пелузе, откуда направилась по двум дорогам – с одной стороны, к Александрии и остальному Египту, с другой – в Палестину. После этого она охватила всю землю, подвигаясь все время через правильные промежутки времени и места. Казалось, точно кто управляет ею… Она останавливалась, где уже она как-будто решила остановиться на определенное число дней, щадя промежуточные местности и распространяясь по всем направлениям до самых границ мира, точно боясь не пропустить на своем пути каких-либо отдаленнейших уголков земли. Не было того острова, той долины, той горной вершины, которых бы она не посетила, раз там были люди. Если через какое-либо место она проходила, не тронув его, то через некоторое время она к нему возвращалась, щадя уже на этот раз те соседние поселения, которые раньше были ею опустошены; и уже отсюда она не уходила до тех пор, пока не получала своей дани – жертв, соответственно тому, что ею было получено в других соседних местностях. Она всегда начинала свою деятельность от морских берегов и оттуда двигалась вглубь материка.
Весною второго года 36 она появилась в Византии.
Сила передохнул и потом продолжал свой рассказ.
– Вот как она здесь появилась: многие стали видеть духов, принявших человеческий вид; при этом таким больным казалось, что эти духи, около них стоящие, наносили им удары. Такие видения и были признаками начавшейся болезни. Мучимые видениями несчастные призывали всех святых и прибегали ко всякого рода очистительным жертвам. Но ничто не помогало, ибо большинство отдавало Богу душу в самых храмах, куда приходили для молитв. Не мало было и таких, которые запирались в своих комнатах, не отвечали на зов друзей, и, несмотря на все угрозы, которые пускались в ход, несчастные притворялись ничего не слышащими, боясь, что с ними говорят приведения…
Некоторым мерещились видения только во сне, они слышали голоса, произносившие их имена в числе имен, присужденных к смерти. Большинство же, впрочем, ни во время сна, ни при бодрствовании не получали этих прискорбных предзнаменований. Лихорадка их захватывала внезапно: одних – в тот момент, когда они просыпались, других – во время прогулки, многих – среди обычных занятий. Тело их изменялось в цвете, но никакого признака воспаления нельзя было заметить. С утра и до вечера лихорадка была так легка, что предчувствовать какую-либо опасность не мог ни сам больной, ни врач, навещавший его. Никто из заболевших не казался находящимся в смертельной опасности. Но уже с первых же дней у одних – на другой же день, у других – через несколько дней можно было заметить появление нарывов не только в нижней части тела, но и подмышками, а иногда даже за ушами, и припадки этой страшной ниспосланной небесами болезни выражались почти одинаково у всех больных.
Одни из заболевших были погружены в глубокое беспамятство, другие в припадках бурного гнева были ужасны.
Первые имели вид людей, потерявших всякое понимание окружающего. Если около них был кто-либо и мог о них заботиться, то они принимали время от времени пищу. Если их покидали, они умирали от истощения. Вторые, охваченные бредом, лишившись сна, преследуемые все время различными видениями, везде видели перед собою каких-либо людей, покушающихся на их жизнь, и старались бежать, издавая страшные крики.Ухаживавшие за такими больными были в самом тяжком положении и вызывали не меньшую жалость, нежели сами больные. И не потому, что они подвергались опасности вследствие такой близости к больным, так как ни врачи, ни кто-либо другой не заболевали от прикосновения. Даже те, которые обмывали и одевали покойников, оставались, помимо всякого ожидания, здоровыми и невредимыми во время исполнения своих ужасных обязанностей.
Многие из них, пораженные болезнью в другое время и при том без видимой причины, быстро умирали. Поэтому прислугу заболевших жалели только в силу невероятных трудов, которые выпадали на ее долю. Занятые почти все время подниманием больных, катавшихся по полу, они должны были то и дело останавливать и удерживать тех из охваченных бредом больных, которые норовили выбрасываться из окон на улицу.
Некоторые, увидев воду, бежали по направлению к ней и не для того, чтобы утолить жажду (так как были такие, которые бросались в море), а просто потому, что лишены были рассудка. С такими больными приходилось выдерживать упорную борьбу, чтобы заставить их принять пищу, которую они принимать не хотели. Были и такие больные, которые вследствие отсутствия попечения умирали с голоду и от всяких других причин прямо на улицах.
Византия переживала ужасную пору…
Будто сам Господь отвратился от нее в этот год, и, чем дальше шло время, тем все более и более усиливалось бедствие…