Глава 17
Лилайна выдохнула и коснулась рукой ленты на корсете. Он состоял из двух половин и спереди был зашнурован изящной лентой, которую обычно не трогали, а сзади тесьмой, которую по утрам туго затягивала ее служанка, поверх короткой нижней рубашки с широким вырезом. Часто Антракс просил ее оставить эту рубашку и мял на ней в порыве страсти или даже рвал, дразня кожу обрывками ткани. Только все это было так давно, что Лилайна даже не могла поверить, что воспоминания ей не врут.
– Оставь, – внезапно потребовал Антракс, быстро обошел ее и стал позади так близко, что она могла уловить жар его тела.
Глаза Лилайна закрыла машинально, как только он коснулся ее талии, хотя едва могла ощущать его руки через плотную ткань корсета, а он скользил ими вверх, едва ощутимо прикасался к груди и поднимался выше. Его руки ложились на ее шею. Она чувствовала их силу так же, как кожа – жар огня задолго до того, как он получит шанс ее опалить. Запрокидывая голову и покоряясь его движениям, она вдруг подумала, что раньше всегда знала, что эта сила не причинит ей вреда. Она ее пьянила, возбуждала так же, как и сейчас. Ей нравилось в юности подчиняться ей и чувствовать себя кем-то вроде жрицы из древней сказки, которая способна покориться стихии, а та в ответ подчинится ей. Такова, по мнению древних жителей Рейна, плата за доверие. Если Антракс был бы стихией, то она назвала бы его огнем. Она даже в шутку когда-то говорила, что ему идет титул Король-Солнце, потому что он способен выжечь дотла все, если только захочет.
Он отвечал, что все это глупости, но улыбался. Теперь же Лила не могла понять, куда все это исчезло. Почему она все еще знает, что сильные руки на ее горле никогда не сожмутся, какой бы гнев ни плясал в груди их хозяина. Почему она при этом думает, что эти руки могут причинить вред ее детям?
Она вдруг вспомнила тот первый удар по лицу Эйлидара и следом за ним совсем другой момент – когда Антракс привязал ее к кровати. Это было почти страшно, но не больно.
Она открыла глаза, действительно не понимая, что изменилось. Ответ был лишь один: он стал холоднее и жестче. Только глядя в темноту высокого потолка, куда не долетали блики огня, она сама себе не верила, чувствуя, как он губами вынимает заколки из ее волос. Кончики шпилек дразнили кожу, а потом падали в складки ее платья. Волосы рассыпались по плечам. Он зарывался в них носом и выдыхал. Руки сползали к ее груди.
За три беременности она успела налиться и стать как никогда большой и теперь едва помещалась в чашечки корсета. Да и в больших руках Антракса теснилась, а Лилайне это нравилось. Она млела от того, как он проводил пальцами по самому краю корсета, дразня ее грудь.
Его руки были темными, как у настоящего южанина. На белой ткани исподней рубашки это было особенно заметно. Лилайне хотелось прикоснуться к этим рукам, пробежаться пальцами по вздутым венам на левой руке, по рубцам на правой, потом захватить эти руки и целовать долго и преданно, пока он, наконец, не поверит в искренность ее извинений.
Теперь ей было стыдно за то, что она сама его ударила. Оттого в груди все клокотало, но прикоснуться к нему она не успела.
Антракс резко прижал ее к себе, целуя за ухом, и схватил руками корсет. Пальцы впились в обе половинки у самой груди так внезапно, что у Лилайны перехватило дыхание.
– Ан, – буквально простонала она.
Он не ответил, захватывая губами ее ухо и почти кусая, но все равно дразнясь. Она закрыла глаза и коснулась руками его рук у самых локтей, чтобы не остановить, а лишь ощутить, как напрягаются мышцы, как они твердеют и перекатываются, пока лента натягивается, вжимаясь в грудь, а потом лопается, словно струна, под его пальцами.
Тогда только выдохнуть, но он сжимает пальцами ее грудь, позволяя корсету упасть, и впивается губами в ее шею, так что дыхание у Лилайны замирает.
– Ан…
Ей хочется и плакать, и просить прощения, и каяться, и целовать его, но ей даже говорить сложно, когда за ее спиной настоящий эштарский варвар, воспитанный манерами, но дикий и необузданный внутри.
– Лил, ты ведь пьешь отвары, как я и просил? – внезапно спросил Антракс, поднимаясь руками выше и сжимая ее плечи.
– Зачем ты спрашиваешь об этом сейчас? – спросила Лилайна с явным раздражением.
Разговоры об отварах ее злили. Она хотела бы родить Антраксу еще одного ребенка, но тот был настолько категоричен, что заставил ее пить какие-то отвары, что, по его словам, делали беременность невозможной, а главное могло оказаться так, что она станет невозможна навсегда.
Он хотел, чтобы она пила их сразу после рождения Амары и все из-за странного сна, где Снежный Бог сказал не заводить третьего ребенка, а она хотела, даже беременность ухитрилась скрывать какое-то время, уехав из столицы, а потом они впервые по-настоящему поссорились. С тех пор так и ссорятся всякий раз, когда речь заходит об отварах.
– Зачем? – спрашивает Лилайна, вырываясь.
Он не пытается ее удержать, даже отпустил, чтобы она обернулась и посмотрела на него, в очередной раз ударяя словами так сильно, как умела в этом мире, наверно, лишь она одна.
– Может, я ненавижу все эти отвары? Может, я хочу все исправить? Я ведь еще не такая старая и могла бы родить тебе еще одного ребенка, здорового! Может, тогда ты простил бы мне…
Она не договорила, потому что в его глазах мелькнула ярость. Он сделал тот самый резкий шаг ей навстречу, схватил за рубашку и встряхнул, заставляя подняться на носочки.
– Я чуть тебя не потерял, дура! Ты хоть понимаешь, что ты сама чуть не умерла!? Лил! Причем тут дети, если я могу остаться без тебя?!
Еще никогда в жизни он так на нее не орал, глядя прямо в глаза, натягивая ткань ее рубашки до треска, сжимая челюсти между словами так, что голубоватые рубцы на правой щеке вздувались.
Он никогда не говорил ей о том, что пережил в ночь ее последних родов. Впервые в жизни он не смог остаться хладнокровным врачом. У него дрожали руки тогда и начинали дрожать снова. Придворный врач в ту ночь просто выгнал его и был прав. Антракс это понимал, уходил и беспомощно крушил мебель в одной из гостиных, пока ему не сказали, что у него родился сын. В тот миг он ненавидел придворного лекаря. У того был скорбный вид, и на миг Антракс подумал, что сейчас ему скажут, что она умерла, и сердце успело похолодеть. Причиной скорби оказался слабый ребенок, что тяжело дышал и почти не плакал, а если плакал, то мгновенно белел, и губы у него синели, заставляя Лил тревожно охать. Тогда ему было важно лишь одно: она жива, остальное как-нибудь решим, что-нибудь сделаем. Главное – она жива.
Он буквально снова ощутил эти эмоции так остро, что в его глазах появился влажный блеск, в который Лилайна даже поверить не смогла в первый миг.
– Лучше я никогда к тебе не прикоснусь, совсем никогда, чем еще раз рискну твоей жизнью! – сказал он, отпуская ее рубашку и прижимая ее всю к своей груди.
Когда-то давно он обнимал ее так же, в те времена, когда она еще многому училась и порой делала очень важные шаги, скрывая дрожь в коленках. Потом шла к нему и расслаблялась в этих сильных объятьях, уткнувшись носом ему в грудь.
– Прости, – выдохнула она и, чуть отстранившись, коснулась его лица.
Провела рукой по раненой щеке, точно зная ту границу, когда почти бесчувственный рубец сменялся зоной, где он хорошо ощущал взволнованный холод ее пальцев.
– Прости, я все пью, как ты и просил, – шептала она и не врала.
Хоть она и была готова рискнуть, но несколько раз посоветовалась с Лен-Фень и смирилась, когда та подтвердила слова Антракса. После одной тяжелой беременности с очень трудными родами слишком велика вероятность, что в следующий раз будет только хуже.
– Прости и за это, и за то, что ударила сегодня. Я не должна была.
Она вставала на носочки и чуть опускала его голову. Он подчинялся ее рукам, и она это понимала, целуя его в щеку туда, где не было следов от ее пощечины, но они оба ее помнили.
– Прости, – снова шептала она и хотела поцеловать в другую щеку, но не успела.
Он снова прижал ее и поцеловал сам, теперь уже в губы. Просить прощения он не умел, и говорить всякие глупости так и не научился по-настоящему. Для него было только действие, потому он целовал ее, подхватывая под бедра и унося к нише, где ее можно посадить на сундук и извиниться нежностью.