XXIX. Жених и невеста
Доктор обнадеживал Семечкина. Коровина уже узнавала последнего и охотно беседовала с ним. Она полнела, румянец вернулся на ее щеки, в глазах было осмысленное выражение, и только иногда, временами, она забывалась и называла себя Подберезиной. Порою она вдруг вспоминала Кругликова и тогда бледнела, откидывалась к спинке кресла и погружалась в какое‑то оцепенение. Семечкин испуганно бежал тогда к доктору, тот приходил, погружал ее в транс и грозно кричал на Коровину:
– Вы меня слышите?
– Слышу, – слабо отвечала она.
– Вы должны забыть этого Кругликова. Его уже нет, его не было. Поняли?
– Поняла.
– Что вы должны?
– Забыть Кругликова; его нет, его не было.
– Проснитесь!
Коровина просыпалась; растерянно смотрела на Семечкина и говорила:
– О чем это вы рассказывали?
Егор Егорович, как будто ничего не случилось, продолжал свой рассказ.
Иногда с разрешения доктора он возил Коровину по окрестностям Петербурга. Они побывали и в Петергофе, и в Царском Селе, и Настасья Петровна радовалась, смотря на окружающую красоту и вдыхая теплый весенний воздух.
– Ах, Егор Егорович! – говорила она. – Не пойму, что со мной было, но сейчас я словно начинаю жить новою жизнью.
– Настасья Петровна! – взволнованно восклицал Семечкин. – Мы и начнем новую жизнь, ежели вы посмотрите на меня своими добрыми глазами и поверите в мою любовь.
– Любовь? Я люблю вас, Егор Егорович, но все мне как‑то странно; кажется мне, что я словно прожила какую‑то долгую – долгую жизнь и стала старой – старой.
– Эх, бросьте! Какая же вы старая? Красавица вы, Настасья Петровна.
– Да? – спрашивала Коровина и веселела.
– А то как же? Теперь вы еще на двадцать пять лет помолодеете. Вот доктор сказывает, что надо вам за границу ехать. Поженимся и сейчас поедем, хоть к черным арапам, куда прикажете. Будем мы с вами счастливы, потому люблю я вас, – Семечкин ударял себя в грудь кулаком. – Только поверьте мне!
– Верю, верю, Егор Егорович, – и молодая женщина крепко опиралась на его руку.
Доктор все веселее смотрел на свою пациентку и наконец сказал Семечкину:
– Берите теперь Настасью Петровну, и дай Бог вам совет да любовь, как говорят обычно.
– Благодетель вы! – пробормотал Егор Егорович, пожимая его руки.
В тот же день Коровина переехала в роскошный номер» Европейской» гостиницы, и Семечкин каждый день с утра до позднего вечера проводил у нее.
Радостный, сияющий он приехал к Патмосову и стал обнимать его.
– Борис Романович! Такое мое счастье, что и рассказать вам не могу! Я просил вас найти этого мерзавца, убийцу, хотел его в кандалы заковать, а вы ее нашли, счастье мое вернули. Как мне и благодарить вас, уж я и не придумаю.
– Как? – усмехнулся Патмосов. – Уговор у нас был: три тысячи.
– Что значит три тысячи!.. Три тысячи, были назначены, чтобы убийцу подлого найти, а вы мне мою Настеньку вернули. Борис Романович, я вам пять дам. Уж вы меня извините, я бы и больше. Скажете – дам больше.
– Зачем мне больше? Спасибо и на этом.
Семечкин вынул чековую книжку, радостно подписал чек и, подавая его талантливому сыщику, сказал:
– А еще милости прошу. Мы теперь с Настасьей Петровной уедем, но в августе непременно вернемся; так не откажите на нашей свадьбе попировать.
Патмосов рассмеялся.
– Прохоров звал на свадьбу – раз; вы меня зовете – два. Нужно еще третью.
– А Семен Сергеевич, – воскликнул Семечкин, – с вашей Екатериной Борисовной! Вот и три!
– И то! Значит, все свадьбы и справим. То‑то кутеж будет!..
Семечкин горячо обнял Бориса Романовича.
На другой день он снова приехал к Патмосовым вместе с Настасьей Петровной и привез Кате футляр с драгоценным ожерельем.
– Это вам, Екатерина Борисовна, от моей Настасьи Петровны на памятку.
– Спасибо, – вспыхнула Катя.
Настасья Петровна посмотрела на нее с ласковой улыбкой и затем спросила:
– Вы, значит, одна у батюшки?
– Одна как перст, – сказал Патмосов. – А теперь ее у меня мой злодей отнимает.
– Так что же, – сказала Катя, – все равно ты с нами будешь. Мы с тобой ни на минуту не расстанемся.
– Знаем, знаем, – ответил Патмосов. – А все‑таки была ты у меня в покорности, а теперь под чужую руку переходишь. Вроде как бы изменяешь подданство, – пошутил он.
– На то и женщина! Вот и Настасья Петровна в подданство ко мне переходит, – и Семечкин, взяв руку Настасьи Петровны, горячо поцеловал ее.
– И хорошо, – сказал Патмосов, – а чтобы он не очень утеснял вас, вы ему приданое в тридцать тысяч.
Коровина густо покраснела.
– Было оно! – тихо сказала она.
Семечкин с укором взглянул на Патмосова. А тот смеялся:
– Оно и есть! Не угодно ли? – он вышел в свой кабинетик и. вернулся с пачкой денег. – Извольте сосчитать. Все тридцать тысяч!
Семечкин разинул рот, Коровина отшатнулась.
– Откуда это?
– Отобрал у Кругликова, по – нашему – Чемизова.
– Ну и кудесник! – воскликнул Семечкин, приходя в себя. – Настя, бери!.. Твои деньги. Борис Романович вроде доброго духа.
– Как благодарить вас? – сказала Коровина.
– На ее свадьбе плясать, – ответил Патмосов, кивая головой в сторону дочери.
– Нет! – сказал Семечкин. – Должна ты дать ему десять процентов. Считай три тысячи.
Коровина передала Патмосову деньги.
Семечкин уложил остальные пачки по карманам.
– Ну, теперь – все! – сказал он. – Надо и в дорогу собираться. Может быть, приедете нас проводить вечером на Николаевский вокзал? Хотим в Саратов поехать, а оттуда либо в Крым, либо на Кавказ.
– Непременно приедем втроем: я, Катя и Семен, – пообещал Патмосов.
