XXVII. Жертва гипноза
Весь загорелся Семечкин, когда узнал, что Патмосов уехал в Москву по вызову Прохорова.
– Значит, его поймали? – спросил он у Кати.
– Папа говорил, что теперь этот Чемизов не ускользнет.
– В кандалы его, мерзавца! Борис Романович своего не упустит.
– Да. Папа еще ни одного преступника не выпустил.
– Значит, барышня, я уж к вам буду заглядывать: как и что? Не оставьте!..
– Сделайте одолжение.
– А я вам конфеток…
Семечкин не находил себе места. Каждый день Катя получала коробку конфет, но зато по нескольку раз в день должна была подходить к телефону по вызову Семечкина и, наконец, поручила горничной Маше вместо себя каждый раз отвечать ему: «Ничего не известно».
– Господи, Боже Ты мой, душу мою вымотали, – жаловался Семечкин Авдахову.
– Ништо, Егор Егорович! Что ты за нетерпеливый человек? Если там Сергей Филиппович да Патмосов, о чем тут беспокоиться? Быть на аркане мазурику; не увернется.
– Так‑то так, а хочется скорее узнать, как они его там ловят, где они там. Сел бы да поехал.
– И только дело испортишь, – уговаривал его Авдахов. – Пойдем лучше политуру наводить.
И они шли в трактир.
Семечкин утратил сон и аппетит. Он беспокойно бродил по улицам, или сидел у себя в номере мрачный, задумчивый, или ехал к Авдахову и с ним отправлялся на какой‑нибудь кутеж с дебошем.
– Сил моих нет, – кричал он. – Подайте этого мерзавца! Я из него душу вытрясу! – а потом плакал пьяными слезами и говорил: – Настенька моя, Настенька! Что с тобой сделал этот разбойник? Жить не буду, коли не отмщу за тебя.
– Брось, – говорил Авдахов. – Все по – хорошему кончится, а я тебе здесь невесту найду.
– Отойди! – кричал Семечкин.
После сильного кутежа он спал тревожным, беспокойным сном. Нелепые сновидения беспокоили его. Он то и дело вскрикивал и просыпался.
В дверь раздался стук.
– Кто там? – спросил Семечкин хриплым голосом.
– Отоприте, Егор Егорович, это я…
– Пафнутьев? – воскликнул Семечкин, узнав голос, и в один миг соскочил с постели.
Семен Сергеевич вошел и сразу очутился в объятиях Семечкина.
– Злодеи, разбойники, что же вы томили меня! – воскликнул последний. – Рассказывайте, рассказывайте, Семен Сергеевич! Что, нашли? Арестовали?.. Задушили?
Пафнутьев закрыл дверь, разделся.
– Все сделали, Егор Егорович. А теперь одевайтесь скорее; я вам буду все по порядку рассказывать. Нам с вами ехать надо.
– Куда? Я хоть сейчас, живо! Чаю хотите?
– Вы одевайтесь, а я позвоню.
Пафнутьев нажал кнопку звонка и приказал коридорному подать чай. Семечкин торопливо одевался и из‑за занавески продолжал сыпать вопросами.
– Погодите, я вам такое расскажу, что вы до потолка прыгнете, – засмеялся Пафнутьев. – Собирайтесь, собирайтесь! У нас с вами времени имеется только до одиннадцати часов, а тогда шапку в охапку, пальто на плечи, и айда!
– Куда?
– А вот я вам и расскажу. Садитесь!
Коридорный внес булки и чай.
– Ну, присаживайтесь! Будем пить чай, – предложил Пафнутьев.
– Ни к чему не притронусь, пока всего не расскажете. Ну, говорите!
Пафнутьев начал рассказ.
– Ах он негодяй! Ах разбойник! И ее загубить хотел! – восклицал Семечкин, а Семен Сергеевич продолжал.
Он сообщил, как они задержали Чемизова.
– Теперь, значит, его под конвоем и сюда? В кандалы, мерзавца!
– А мы его отпустить хотим.
– Как? – Семечкин так и подскочил. – Отпустить? Его?.. Да никогда! Я сам сейчас побегу и заявлю в полицию. Чтобы такую гадину, да на волю?..
– А вы послушайте, какую он штуку сказал.
– Ну?
– Сказал он, что если мы с вами поедем в Лугу – адрес дал, – то найдем там одну барыню… Понимаете? И эта барыня будет… госпожой Коровиной, Настасьей Петровной.
– Что?!
Семечкин упал в кресло, раскрыл рот и вытаращил глаза.
– Вот что, друг мой! – сказал Пафнутьев. – Этот мерзавец не убил Настасью Петровну, а только выманивал у нее деньги и дурманил. Он ее гипнотизировал. Заставил отдать ему все деньги, а потом бросил.
– Жива? – шепотом произнес Семечкин.
– Жива! – ответил Пафнутьев. – Мы с вами сейчас найдем ее.
– Ее, Настеньку?.. – Семечкин встал, всплеснул руками и снова упал в кресло. По его лицу текли еле зы, губы судорожно дергались. Пафнутьев смущенно отвернулся, а Семечкин прерывающимся голосом повторял: – Жива… Господи, Боже мой!.. Настенька моя, милая, увижу я тебя! Да что же она там‑то, в Луге?
– Я еще сам как следует не знаю, – сказал Пафнутьев. – Приедем, увидим. Она там под чужим именем.
– Господи, Боже мой, да ежели это правда, так я, Семен Сергеевич, вас озолочу.
– Ну, мне вашего золота не надо; у меня и свое есть, – засмеялся Пафнутьев.
– Ну, я… я… часовню выстрою, ей – Богу. Вот вернусь в Саратов и часовенку… в честь преподобной Анастасии… Господи! Да ведь это – такое счастье, такая радость!.. Жива!.. Боже Ты мой, Боже! Так едем! Чего же мы сидим‑то?.. Едем, Бога ради, Семен Сергеевич!
– Что же делать, ежели поезд в половине двенадцатого отходит.
– Да мы автомобиль возьмем; мы на автомобиле.
– Оставьте. Какой же автомобиль за поездом угонится? Где же нам полтораста верст на автомобиле катить? Сумасшедший вы. Вот погодите. Поезд курьерский, в два с половиной часа и домчимся.
– Боже Ты мой, Боже Ты мой!.. Не могу сидеть дома. Поедем!..
Семечкин метался. Он садился, вставал, бегал по комнате, ерошил волосы, начинал одеваться, и Пафнутьеву стоило много труда удержать его.
– Ну, поедем! – поднялся он наконец. Семечкин бросился к вешалке, оделся в одну минуту
и стал торопить Пафнутьева.
Они вышли. Семечкин прыгнул в пролетку, торопя Пафнутьева, и крикнул извозчику:
– На Варшавский вокзал! Гони в хвост и в гриву!
Они быстро мчались к Варшавскому вокзалу. Семечкин то и дело погонял извозчика, но Пафнутьев с улыбкой удерживал его:
– Да бросьте, все равно мы поспеем.
– Ах!.. Если бы вы понимать могли, – говорил Егор Егорович. – Ведь что вы мне сказали! Ведь вы мне, можно сказать, свет открыли: Настенька‑то жива! Я‑то по ней за упокой панихиды служил, а она жива. Надо телеграмму в Саратов послать, чтобы не служили панихид, а то ведь каждый день, каждый день. Ой, Господи, и жива, и не убита!.. И сейчас ее голос услышу… Несчастная моя Настенька, сколько пережила, сколько перестрадала! Господи… Ну, стой, стой! – Семечкин выскочил из пролетки, кинул десять рублей извозчику и бросился в подъезд вокзала.
Пафнутьев едва поспевал за ним.
Они взяли билеты и заняли место в вагоне.
Семечкин горел как на угольях. Наконец зазвенел звонок, разнеслась трель кондукторского свистка, поезд громыхнул цепями и плавно покатил по рельсам. Егор Егорович перекрестился.
– Много ли езды‑то?
– Два с половиной часа. Приедем, не бойтесь.
Казалось, не было конца пути. Семечкин бледнел, краснел, пробовал сидеть спокойно, вскакивал, говорил без перерыва, размахивал руками, взглядывал в окошко и часто – часто смотрел на часы, говоря: «Скоро ли?»
– Приедем.
Пафнутьева наконец утомило волнение Семечкина; он прислонился к спинке дивана и задремал. Вид спокойно дремлющего человека успокоил Семечкина. Он присмирел и весь погрузился в мечту о свидании с Коровиной.
Наконец поезд прибыл в Лугу. Егор Егорович выскочил из вагона и чуть не побежал. Пафнутьев нанял извозчика, приказал ему:
– На Покровское шоссе, дом Беляковой!
Низенькая лошаденка медленно потащила пролетку по непролазной грязи, Семечкин вдруг присмирел, весь побледнел, осунулся, и на лице его отразилась мучительная тревога. Пафнутьеву стало жаль его.
– Бодритесь, – сказал он ему, пожимая его руку. Егор Егорович только качнул головой.
Они ехали мимо церкви, свернули направо, переехали через мост, проехали несколько домов и остановились подле маленького покосившегося домика.
– Здесь, – сказал извозчик.
Семечкин уже не бежал вперед, а робко шел позади Пафнутьева. На большом дворе залаяла собака, срываясь с цепи, на покосившееся крылечко вышла женщина в платке.
– Вам кого? – спросила она.
– Белякову.
– Я и буду.
– У вас живет Александра Кирилловна Подберезина?
– Здесь, – ответила Белякова и недоверчиво посмотрела на них. – А вы кто будете?
– Знакомые, – сказал Пафнутьев и смело двинулся вперед.
Белякова невольно посторонилась и пояснила:
– Через кухню прямо и в дверь направо; там и она. А вы деньги за нее заплатите?
– Заплатим, заплатим! – ответил Пафнутьев. – Веди нас, матушка!
– Да вот! – Белякова выступила вперед и стукнула в грязную дверь. – Александра Кирилловна, к тебе пришли.
За дверью царило молчание.
– Бессловесная она больше, – сказала Белякова. – Вы так войдите.
Пафнутьев толкнул дверь с низкой притолокой и, наклонившись, вошел в комнату. Семечкин робко следовал за ним.
Крошечная комната с двумя оконцами, сквозь которые тускло пробивался свет, производила жалкое впечатление. Потрескавшиеся обои, закопченный потолок, два каких‑то портрета на стене, засиженные мухами, премия к иллюстрированному журналу. У одной стены стояла узкая железная кровать, покрытая ватным ситцевым одеялом, у другой – комодик с осколком зеркала. Между кроватью и комодом – табуретка с чашкой и кувшином, а в простенке между окнами – небольшой стол с остатками еды.
У окна в порванном кожаном кресле сидела высокая, худая женщина и безучастным взглядом смотрела на вошедших. Пафнутьев увидал красивое испитое лицо, большие ввалившиеся серые глаза, бледные губы. Одета женщина была в ситцевое черное платье с белыми крапинками, голова ее была повязана платком.
Семечкин выступил вперед и остановился. Пафнутьев взглянул на него и прочел на его лице смешанное чувство удивления, жалости и радости.
Все это произошло в одно мгновение. Женщина обратила к ним бледное лицо и тихо спросила:
– Вам кого надобно?
– Александра Кирилловна Подберезина вы будете?
– Я – Подберезина, – ответила слабым голосом женщина.
В это время Семечкин бросил на стол шапку и надорванным голосом сказал:
– Настасья Петровна, вы ли это?
Женщина вздрогнула, испуганно взглянула на Семечкина, а потом торопливо сказала:
– Я – Подберезина, Александра Кирилловна, а Коровина – это другая.
– Мы вовсе и не говорим про Коровину, – поправился Пафнутьев. – Мы приехали к вам от господина Кругликова.
– Кругликова? – глаза несчастной женщины оживились, потом потускнели. – Я не знаю Кругликова, – сказала она, – никого не знаю.
– Как вы сюда попали? – спросил Пафнутьев.
– Не помыло. Я здесь давно; может быть, сто лет тут.
Семечкин горестно воскликнул:
– Настасья Петровна, неужели вы меня не узнаете? Егор Егорович Семечкин, ваш старый приятель. Вспомните, голубушка моя, вспомните!
– Какая я Настасья Петровна? Я – Александра Кирилловна. Что вам надо?
– Видите ли, вам необходимо ехать в Петербург. Так вот мы приехали за вами.
– А я не могу ехать, мне не приказано.
– Кто вам не приказал?
– Так, у меня есть такой приказ, чтобы не ехать отсюда никуда, ничего не знать, все забыть. Я ничего не помню.
– О, Боже мой! – Семечкин бессильно опустился на стул.
Пафнутьев не терял надежды.
– Все‑таки вам надо ехать со мной, – твердо сказал он несчастной женщине. – Это уже не я, а он требует. И вы, пожалуйста, нас не задерживайте. Соберите вещи, и едем!
– Что же, – растерянно сказала она, – если он приказывает… А какие мои вещи? У меня нет ничего. Степановна! – крикнула она.
В комнату тотчас вошла Белякова, очевидно все время подслушивавшая за дверью.
– Чего тебе? – сердито спросила она.
– А вот они говорят – ехать мне, а какие у меня вещи?
– Никаких вещей, – ответила Белякова, – а коли говорят ехать, так уезжай. Только пусть они деньги за тебя заплатят. Мне с тобой возиться тоже не радостно. Нужно ехать – и поезжай. Вот платок есть – в платок завернись, а больше никаких.
– Господи, Господи! – повторял Семечкин, склонив голову и чуть не захлебываясь слезами.
– Я сейчас достану пальто, – сказал Пафнутьев. – А сколько вам надо денег?
– Денег сколько? Да вот считай! Привез он ее и говорит, чтобы я держала ее, и кормила, и поила, и всякое. И сговорились мы по двадцати пяти рублей в месяц. Пятьдесят рублей он дал, а потом и пропал.
– А сколько времени?
– Вот теперь – апрель, а был он в декабре. Значит, январь, февраль оплачены, а за март и апрель не дадено. Пятьдесят рублей.
– Хорошо, я заплачу тебе пятьдесят рублей, а ты снаряди ее. Может быть, купишь ей пальто? Здесь есть где купить?
– А как же! – Белякова сразу изменила тон и стала внимательной и услужливой. – Тут у нас Гостиный двор и всякие вещи первый сорт можно купить.
– Ну, вот и купи пальто первого сорта. А мы здесь посидим, подождем.
– Я мигом! Приказчик придет и принесет, а вы выберете.
– Отлично!
Белякова поправила на голове платок и быстро вышла из комнаты, а Пафнутьев сел рядом с Семечкиным, обменявшись с ним безнадежным взглядом. Коровина сидела с безучастным лицом и не смотрела на них, устремив взор в противоположную стену.
– Разбойник, – проговорил дрогнувшим голосом Семечкин. – Это хуже, чем убить ее.
– Ничего, не унывайте, – сказал Пафнутьев. – Мы ее вылечим, как только приедем в Петербург.
Луч надежды скользнул по лицу Семечкина.
– Нешто можно?
– И очень легко.
– Господи, чего бы я не дал!
– А это – она? Коровина?
– Да как же! – воскликнул Семечкин. – Настасья Петровна, да неужто вы меня не узнаете?
Коровина обернула к нему безучастное лицо.
– Это вы меня Настасьей Петровной зовете, а я – Александра Кирилловна.
– Бога побойтесь! – завопил Семечкин. – Да когда же вы были Александрой Кирилловной? Вы – Настасья Петровна Коровина, купеческая вдова из Саратова; встретили мерзавца Кругликова, чтоб ему провалиться…
Семечкин приходил в ярость, Пафнутьев удержал его за руку.
Белякова скоро вернулась в сопровождении молодца из лавки, который нес на плече охапку драповых пальто с бархатной отделкой. Пафнутьев выбрал из них потеплее, сторговался, Семечкин заплатил. Вслед за тем они расплатились с хозяйкой дома, позвали извозчика и увезли Коровину. Пафнутьев с вокзала отправил телеграмму Патмосову. Всю дорогу до Петербурга Настасья Петровна безучастно сидела в углу дивана. Семечкин казался убитым. Пафнутьев сказал ему:
– Мы пока поместим ее в комнате, у вас в номерах, а завтра позовем профессора, все расскажем, и он нас научит. В Петербурге есть один, специально занимающийся гипнотизмом.
Семечкин тяжело вздохнул.
– Никаких денег не пожалею. Ах, мерзавец, мерзавец! Что он с ней сделал, душу вынул!
– Вернем, вернем, прежняя Настасья Петровна будет! – утешал его Пафнутьев и пожимал ему руку.
Действительно, на другой день в номера, где жил Семечкин, приехал профессор. Он подробно расспросил Пафнутьева, осмотрел Коровину и сказал:
– Необходимо поместить ее в клинику. Будьте покойны, мы ее вылечим.
– То есть ничего не пожалею, – воскликнул Семечкин. – Спасите ее!
Он вытер платком слезы.
– Не беспокойтесь, поправим! И будет она снова здоровой и бодрой. Я осмотрел ее, она совершенно здорова. Сегодня же поместите ее в клинику; я распоряжусь.
Снова унылые дни потянулись для купца Семечкина. Каждый день заезжал он в клинику, беседовал с профессором, а потом входил в комнату Коровиной. А она так же отстраненно сидела в глубоком, спокойном кресле, как в той убогой комнатенке в Луге.
– Настасья Петровна, да неужто вы не узнаете меня, Егора Егоровича? – восклицал Семечкин, и в ответ она неизменно говорила:
– Я – Александра Кирилловна и не знаю, почему вы меня зовете Настасьей Петровной?
Семечкин уходил. Даже Авдахов не мог успокоить его.
– Не бойтесь, выздоровеет она. Сразу это сделать нельзя, – уверял его Пафнутьев.
Профессор каждый день усыплял Коровину и повторял свои внушения, пытаясь вернуть ее к воспоминаниям о прежней жизни. И наконец долгожданный час настал: Семечкин приехал в клинику, вошел в комнату Коровиной и увидал на ее лице краску, а в глазах – осмысленный взор. Он подошел к ней и дрогнувшим голосом сказал:
– Здравствуйте, Настасья Петровна! Она кивнула ему.
Он просиял.
– Узнаете вы меня? Я – Егор Егорович Семечкин; в Саратове мы с вами были…
– Нет, как будто бы не знаю… А может быть… смутно что‑то… Я не знаю даже, кто – я. Странно как‑то!
Семечкин вышел от нее и прошел в кабинет профессора.
– Все идет по – хорошему, – ободряюще сказал тот. – Еще немного, и Настасья Петровна выздоровеет.
