XXVIII. Радостные вести
Патмосов возвращался домой.
Было раннее утро. Катя хлопотала по хозяйству и поджидала Пафнутьева, который неизменно являлся с утра и проводил с ней весь день, весь в радостном ожидании, что их любовь наконец завершится свадьбой.
Катя давала распоряжения Маше и вдруг услыхала стук входной двери; выбежав в прихожую, она увидала отца.
– Папа, здравствуй! – крикнула она. – Как тебе не стыдно, что ты не известил о своем приезде!
Патмосов нежно поцеловал ее и шутливо ответил:
– Хотел свою хозяюшку врасплох застать. Ну, чем отца покормишь?
– Покормить?.. Маша, что у нас есть? Ах да! Если хочешь, я тебе сейчас зажарю малороссийскую колбасу, а пока дам водки и закусить что‑нибудь. Кофе у меня заварен.
– Отлично! – входя в комнаты и, по обычаю, потирая руки, сказал Патмосов. – Выпьем и закусим. Я изрядно проголодался.
Катя вприпрыжку побежала на кухню, а Патмосов надел домашние туфли, сбросил пиджак, заменил его обычной тужуркой, сел к своему бюро и занялся работой.
– Иди, папа! – крикнула Катя из столовой.
– Сейчас! Ну, скажи, что твой Сенечка делает?
– А он сейчас будет, – вспыхивая, ответила Катя. – Он говорит, что я могу соскучиться в одиночестве, и каждый день приходит. А какие он мне подарки из Москвы привез!
– Знаю, знаю. Так сейчас придет? А ты вот что, милая: подойди к телефону, позвони в сыскное и вызови ко мне Чухарева; пусть он сейчас заезжает.
Катя тотчас отправилась в кабинет, а Патмосов налил рюмку водки, посмотрел на свет, выпил, крякнул и стал есть ветчину.
Зазвенел звонок, и скоро в столовую вошел Пафнутьев.
– Борис Романович, ты и не известил о приезде! – воскликнул он, подходя к Патмосову,
Тот встал и дружески поцеловался с гостем.
– Зачем извещать? Чай, не персона и не расслабленный. Вышел с вокзала, сел в трамвай, вот и дома. Ну, расскажи мне все новости. Семечкин рад?
Пафнутьев, махнув рукою, ответил:
– И рад, и не рад! Этот мерзавец совершенно искалечил Коровину, обратив ее в какую‑то идиотку, и теперь ее лечат.
– Ну, и что же?
– Обещают вылечить. Вчера видал Семечкина, он сам не свой. Доктора говорят, что к ней вернется сознание.
– Ну, дай Бог, дай Бог! Было бы жалко, если бы наше дело не увенчалось полным успехом.
– Тут увенчалось, а дело осталось делом: кто – убитая и кто – убийца?
Патмосов тихо засмеялся.
– Нашел! Будь покоен! Так обделал все дело, что лучше и не надо.
– Нашел?
– Ну да! Чего удивляешься?
Катя внесла на шипящей сковородке поджаренные колбаски.
– Вот съедим да выпьем, потом кофе, а там придет Чухарев, и я все доподлинно расскажу, – заявил Патмосов.
– Удивительно! И это ты в одну неделю обделал?
– Чего же тут долго возиться, когда я все дороги знал? Дело вовсе не трудное; нужно только уметь смотреть и понимать. Ну, за твои будущие успехи! – поднимая рюмку и чокаясь с Пафнутьевым, сказал Патмосов.
В это время раздался звонок, и в комнату вкатился маленький рыжий Чухарев, по дороге поправляя воротничок и манжеты.
– Здравствуйте, дорогой Борис Романович! Приехали? С новостями поздравить можно?
– Здравствуй, здравствуй, Петр Кондратьевич! Ну, садись! Я тебе сюрприз приготовил, – смеясь, сказал Патмосов. – Катя, подавай кофе. Может, закусить чего хочешь?
– Нет, спасибо! Я позавтракал. В» Плевне» завтракали.
– Обычно, по – вашему. Ну, расскажи пока, что у вас там?
– Да что? Канитель одна! – Чухарев махнул рукою. – Градоначальник снова говорил нашему начальнику, а начальник – помощнику, помощник на меня набросился, а я что? Я вам верю, Борис Романович…
– И хорошо делаешь! Ну, теперь, братцы, слушайте. Ты, Катя, тоже можешь оставаться. Я здесь расскажу.
– Неужели нашли? – и Чухарев даже приподнялся на стуле.
– А то как же! Чего же ради я ездил? – усмехнулся Патмосов. – Про Коровину ты знаешь?
– Как же! Семен Сергеевич мне все рассказал.
– Ну, так это – одна история, а наше дело с тобой другое. – Патмосов помолчал, потом закурил папиросу и начал: – Как я обещал тебе, Петр Кондратьевич, что дело это твое будет, так оно твоим и будет; постарайся только за него побольше сорвать.
Чухарев просиял.
– Помилуйте, Борис Романович! Если я открою это дело, непременно отличие будет.
– Ну, так вот и старайся! – Патмосов пыхнул папиросой. – Когда я был у вас на осмотре, то прежде всего, если ты помнишь, я нашел два волоса – черные и длинные.
– Как же! – сказал Чухарев. – Я удивлялся, что мы просмотрели.
– Ну, вот! А ведь Коровина‑то, по описанию, русая?
– Совсем светлые волосы с золотым отливом, – сказал Пафнутьев.
– С золотым отливом, а тут черные. Значит, могут быть два объяснения: первое – что убийцей была женщина с черными волосами, а второе – что убита была женщина с черными волосами. Следовательно: или убита не Коровина, или убийцей является не тот Кругликов, которого обвиняют в преступлении (теперь мы знаем, что это – Чемизов), а какая‑то женщина с черными волосами. Словом, – засмеялся Патмосов, – ищи женщину! Хорошо!.. Затем когда я осмотрел коробку, то увидел сразу, что она нездешней работы; тут таких коробок не делают. Здесь делают ящики на Охте, делают лубяные короба, а таких картонок, как та, где была голова, у нас нет. Их выделывают в Варшаве и в Лодзи. Я несколько раз выписывал оттуда разные вещи, и всегда в таких же самых коробках, как та. Это – второе. Я запомнил. А третье: если ты вспомнишь, то этот багаж был послан по адресу Станислава Личинского, в Вильну, на Немецкую улицу. Что надо делать? А надо ехать к этому Станиславу Личинскому и говорить с ним.
– Мы к нему запрос посылали и показания брали, – сказал Чухарев.
– Запрос, показания… Что же он мог сказать?«Черт их знает, откуда пришла посылка», – вот и все. Я решил, что надо его расспросить, и тогда, может быть, найдутся какие‑нибудь следы. Ясное дело, что если посылают посылку к нему, то посылает ее непременно кто‑нибудь знающий его. Фамилии и адреса так себе из головы не выдумаешь. Понял?
– Так‑то оно так, хотя можно и прямо из головы. Вот я пошлю: Парголовская улица, семьдесят два, Кувыркову. Она и пойдет.
– Положим, это можно, – согласился Патмосов, – но для этого много ума надо. Обыкновенно попадается чья‑нибудь знакомая фамилия с адресом, и туда гонят. Может быть, даже есть расчет правдоподобности, вероятности. Шут их знает, но обычно дело ведется так. Хорошо! Поехал я к Личинскому. Веселый парень, любит поесть, любит выпить… Ну, и я – не дурак. Один раз он меня угостил, другой раз – я его, сказал, что хочу магазин открывать. Он и разговорился. Торгует он всяким хламом: за девяносто четыре копейки сто двадцать вещей посылает. Ну, а хлам этот получает главным образом от Плинтуса. Зовут последнего Генрихом Брониславовичем, и живет он в Лодзи, причем торгует главным образом костюмами и разной галантереей. Он, значит, посылает все Личинскому, а Личинский уже публику обдувает. Спрашиваю последнего, у кого он еще товар покупает? Почти ни у кого: Плинтус – самый главный. «Что за Плинтус?«Слово за слово: веселый господин, хорошо бы с ним дела делать, только жена у него бедовая: влюблена в него, как кошка, ко всем ревнует и во всякое дело нос сует. Стал я дальше расспрашивать. Тут пан Личинский мне одну историю рассказал, другую историю, а потом говорит: «Какая она, то есть жена этого самого Плинтуса, такая – сякая. Была у них красивая кассирша, Берта Эдуардовна Шварцман, так она ее со света сжила». – «Как, – говорю, – сжила?» – «А так, увезла ее и рассчитала. Так, – говорит, – и пропала. А Плинтус после того два месяца нос повесив ходил». Ну вот, я это на ус себе намотал и прямо в Лодзь, а там к Плинтусу. Пришел в магазин и говорю: «Подайте мне Берту Эдуардовну Шварцман». Тут сейчас его жена – она рыжая – и спрашивает: «Зачем вам эту самую Берту?» – «Я, – говорю, – ее родственник, за ней приехал». Плинтус руками развел. «Как, – говорит, – уехала она с моей Стефанией, так и пропала». – «Как это, – говорю, – пропала? Вы, сударыня, с ней уехали?» – спрашиваю Плинтусиху. «С ней, – отвечает. – А по дороге она рассорилась со мной и прочь уехала». – «А где это? А когда это было? А почему? А где ее вещи?«Эта самая Стефания смутилась и к себе за конторку спряталась. Ну, я ушел к себе, а в гостинице управляющий – большой болтун. То, се, тары – бары, хороший табачок, я его посадил за стол и давай расспрашивать. Ну, тут узнал я всю подноготную Плинтусов. Генрих‑то Брониславович – мужчина красивый, лет под сорок, ухаживать охотник, а жена его, можно сказать, – кошка драная: острый нос, глаза навыкате и ревнива. Управляющий рассказал мне столько сцен, что со смеха помрешь. А эта Берта Шварцман у них кассиршей была, высокая, статная, красивая брюнетка. Плинтус с ней и сошелся. Весь город об этом знал. Стефания металась и не знала, как от нее отделаться, а потом поехали они вместе товар и покупать, и продавать, сперва в Варшаву, потом в Петербург. Стефания уехала с Бертою, а вернулась одна. Вот тебе и вся история.
– Что же вы думаете? – спросил Чухарев.
– Да нечего тут и думать. Возьми отпуск, поезжай в Лодзь, найди этих Плинтусов, подойди к Стефании и скажи: «Я вас арестую за убийство Берты Шварцман». Вот и все!
– Неужели? – Чухарев вскочил. – Борис Романович, да ведь это – такое счастье, да ведь если это так, то какая же мне награда? А слава‑то какая!
– Так, так, милый человек, будь покоен! Я уж тебе без обмана.
Чухарев подбежал к Патмосову и горячо стал встряхивать его руку.
– Я уж не знаю, как и благодарить вас.
– А никак, – смеясь, ответил Патмосов. – Сделай дело – ладно, а мне твоя помощь когда‑нибудь еще нужна будет.
– Да и я, и дочь моя жизнь за вас положим, вот что! – воскликнул Чухарев. – Можно мне идти, Борис Романович?
– Иди, иди!
Патмосов засмеялся. Чухарев стремглав удалился.
– Осчастливил человека, – сказал Пафнутьев.
– Надо. Все время держат в черном теле, а он – человек с мозгами.
– Смотрю я на тебя, Борис Романович, и диву даюсь. Куда мне! Ввек не дойти до такой тонкости.
– Ну, ну, присматривайся да учись понемногу, а если дело нравится и есть к нему охота, так все, братец, будет. В конце концов, все эти дела немудреные. Во всю свою жизнь ни разу я не видал, чтобы преступник мог скрыть свое преступление. Всегда какая‑нибудь мелочь, пустяк – и он открыт. Да понятно. Разве можно человеку, какой он ни будь умница, хоть семи пядей во лбу, обдумать все случайности? Сообразил он их тысячу и приготовился к ним, а вдруг ему тысяча первая, и все насмарку! Он растерялся и след оставил. Ну, дело кончено! Отдохну я немного, а потом займемся другими делами.
Патмосов встал, поцеловал дочь и пошел в свой кабинет, говоря:
– Обед к четырем часам сделай, а тогда и меня разбудишь. Пока что гуляйте, ребята. Ты, Сенечка, узнай про Семечкина: как и что?
– Он у меня в семь часов будет; хочешь, я его к тебе приведу?
– Нет, сегодня не надо. Сам с собою побыть хочу. Ну, всего доброго! Покалякайте тут! – и Патмосов скрылся в своем кабинете.
