XXVI. Чета Плинтус
Генрих Брониславович Плинтус был красивый мужчина, лет сорока. Его бритое лицо с большими глазами выражало самодовольство. Золотое пенсне сидело на большом, горбатом носу, сочные губы всегда улыбались, открывая белые крепкие зубы. Он был всегда весел, оживлен, разговорчив, и женщины невольно тянулись к нему. Его жена, Стефания Фадеевна, несмотря на то что была замужем уже пятнадцать лет, была влюблена в своего мужа.
Худощавая, как палка, с острыми плечами, таким же носом и тонкими губами, она следила за ним повсюду ревнивым взглядом, и бедный Генрих Брониславович тотчас же смущенно смолкал, едва она вставляла какое‑нибудь язвительное замечание. Он панически боялся жены, и в сущности на свете было два Генриха Брониславовича: один – дома, подле Стефании со своими детьми, другой – на свободе, в обществе своих приятелей. Плинтус имел в Лодзи большой универсальный магазин, представлявший скорее складочное место, нежели магазин. Главная торговля у него велась оптом с другими магазинами и по объявлениям, которые он печатал во всех газетах. Покупал он по случаю сукно, и тотчас появлялось объявление, что за баснословно дешевую цену можно иметь отрезок великолепного трико для пиджачного костюма. Доводилось ему в таможне купить партию конфискованных или невостребованных часов – и объявление гласило о часах, которые лучше золотых, а ценою всего два рубля штука. Со всех концов России к нему поступали заказы, и он не успевал распродать партию товара, как требовались уже новые закупки. Плинтус был ловкий и оборотистый торговец, и дело у него всегда кипело. С самого раннего утра он уже находился в магазине. Его жена Стефания сидела за конторкой, вела счета, выписывала накладные и ходила сама на почту за получением наложенного платежа. Плинтус приобретал товар и торговался с покупателями, а трое шустрых мальчишек метались по магазину, исполняя его приказания; за кассой сидела девушка, и все эти люди составляли энергичную торговую семью и оплетали паутиной доверчивого обывателя.
Было уже два часа дня, когда к ним в магазин вошел Патмосов.
– Могу я видеть Генриха Брониславовича Плинтуса?
– Я к вашим услугам, – Плинтус приподнялся со стула у конторки. – Чем могу служить?
– Мне нужно бы повидать Берту Эдуардовну Шварцман, – сказал Патмосов. – Она у вас служит, кажется, в качестве кассирши?
Словно бомба разорвалась в магазине. Генрих Брониславович отшатнулся и поднял руки, Стефания Казимировна вышла из‑за конторки.
– Не могу ничем помочь вам, – ответил Плинтус. – Она была у меня и служила очень исправно, но уже месяца три, как она уехала.
– Вам для чего знать про эту девицу? – резко спросила Стефания.
– Я ее родственник, и мне очень хотелось бы ее найти.
– Родственник? Ха – ха! Не поздравляю вас с такой родственницей! – засмеялась Стефания. – Мы о ней сейчас ничего не знаем; пока она служила у нас, вела себя легкомысленно и потом ушла от нас, не сказав даже» спасибо».
– Она ушла прямо отсюда? – спросил Борис Романович.
– Уехала с ней, – ответил Плинтус, указывая на жену.
– Я тут ни при чем, – отрезала Стефания. – Мне по делам надо было ехать, а она отправилась а, мной, чтобы помогать в торговле, и по дороге оставила меня.
– А в каком городе, мадам?
– В Петербурге оставила. Мы теперь о ней ничего не знаем, и очень жалко, что вы к нам обратились. Мы – не справочная контора, – и Стефания, поджав губы, ушла за конторку и погрузилась в свое писание.
Плинтус смущенно поправил на носу пенсне, закурил папиросу и вполголоса сказал:
– Пропала… Я… мы ею очень дорожили. Прекрасная была служащая и ушла, оставила…
В его голосе почувствовалась грусть.
– Мы ее нисколько не жалеем, – отозвалась Стефания из‑за конторки.
– Так вы о ней никаких сведений больше дать не можете? – спросил Патмосов.
– Затрудняюсь. Служила – пропала… месяца три назад. Вот все, что могу сказать. Да, в начале… в конце ноября они уехали, а после жена вернулась уже без Берты. Верно, Стефа?
– Я чисел не помню, и меня это совершенно не интересовало. Лучше всего ее искать в Петербурге. Вероятно, она в каком‑нибудь кафешантане поет.
Стефания обмакнула перо в чернила и стала с такой яростью писать, что перо заскрипело, брызнуло и сделало огромную кляксу. Стефания с яростью придавила ее пресс – папье, как будто давила под ним отсутствующую Берту Шварцман.
– Не буду вас больше беспокоить, – Патмосов приподнял шляпу, но приостановился. – Если потребуются от вас какие‑нибудь сведения, вы не откажетесь дать их?
– О, с полным удовольствием! – воскликнул Плинтус.
Уже у себя в гостинице, в общем зале ресторана во время обеда, сыщик подозвал управляющего:
– Я – приезжий, мне скучно. Может быть, вы присядете к столу?
– Пожалуйста! – воскликнул тот.
– Бутылочку лафита?
– Можно.
Патмосов заказал вино и, чокаясь с управляющим, заметил:
– Хороший, большой у вас город.
– О да! – ответил тот. – Необыкновенно богатый. Скоро будет вторая Варшава.
– Есть и почтенные люди… вот, например, этот Плинтус, – сказал Патмосов.
– Плинтус? Да! – согласился управляющий и при этом ухмыльнулся. – Веселый мужчина, жить умеет. Совсем был бы хоть куда, если бы не жена…
– Жена? А чем ему мешает жена?
– Я вам скажу, – управляющий наклонился поближе к собеседнику, – она всем была бы хороша: деловая, хозяйственная и торгует отлично, но… ревнива! Господи Боже мой! Так ревнива, что вы себе и представить не можете. Иногда Генрих Брониславович сидит здесь у нас и разговаривает со мной и еще с каким‑нибудь приятелем, и вдруг приходит его жена. Если он сидит только с нами, тогда ничего, но если, спаси Бог, с нами сидит еще какая‑нибудь дама, ну, скажем, моя жена или сестра моего приятеля, ну, скажем, просто кто‑нибудь, – что тогда делается с госпожой Плинтус! Она загорается как бенгальский огонь, из ее глаз, можно сказать, искры сыплются. Бросается к Генриху Брониславовичу, трясет его за рукав и кричит на весь зал: «Иди домой, бесстыдник! У тебя дети, а ты здесь сидишь чуть не до поздней ночи». И он делается маленьким, опускает свою голову и идет домой. Он боится жены, как огня.
– Говорят, любит ухаживать… за своими кассиршами, ха – ха – ха!
Управляющий тоже засмеялся.
– Отчего человеку не доставить себе удовольствия? Вот у него была кассирша Шварцман. Ах, какая красивая женщина, если бы вы ее видели! А что вышло? Ее госпожа Плинтус поедом ела, и она наконец убежала. Уехала вместе с госпожой Плинтус, а потом Плинтус одна вернулась. Шварцман по дороге взяла вещи – и была такова.
– Что же, тосковал сам Плинтус?
– Тосковал! Два месяца места не находил, посылал справки, искал кассиршу. Нет, пропала! Да оно и понятно: девушка хорошая, замуж выйти за него не могла, влюбиться, может, и влюбилась, а тут эта госпожа Плинтус ее каждый день мучает, до слез доводит. Какая тут жизнь? И убежала, – управляющий покачал головой. – Нет, не дай Бог иметь такую жену! Я вам скажу, что Генрих Брониславович был бы в сто раз лучше и в десять раз богаче, если бы не его жена. Я даже не знаю, как он смеяться может. Другой бы только плакал, а этот – нет: и веселый, и балагур, и всегда у него такая замашка, что, как женщину увидит, сейчас за ней приударяет.
Патмосов, довольный, предложил вторую бутылку.
Разговор завязался, и скоро Борис Романович узнал всю подноготную каждого торгового дома в Лодзи. Только к вечеру он поднялся в свой номер. Лицо его улыбалось, он с удовольствием потирал себе руки. Открыв записную книжку, сделал в ней отметки и улегся спать, имея намерения на следующий день ехать в Петербург.
