XXIII. Воскресение
Дьякова спала глубоким, болезненным сном, похожим на обморок. Доктор Переверзев в сопровождении Патмосова и Прохорова осторожно вошел в комнату и сказал спутникам:
– Сидите смирно! Сейчас я приведу ее в чувство.
Через несколько минут действительно раздался голос за альковом:
– Вы слышите меня, Елена Семеновна?
– Да, – ответил тихий голос.
– Вы не забыли, что я вам сказал?
– Забыла.
– Вы – Елена Семеновна Дьякова, приехали из Петербурга; с вами приехал Чемизов. Вы должны вспомнить все, что он сделал с вами. Вы слушаете?
– Да.
– Проснитесь!
Послышался протяжный вздох, а потом тихий, испуганный голос:
– Где я?
– Вы сейчас находитесь в» Большой Московской» гостинице, вас хотели ограбить, но друзья приняли в вас участие и спасли. Я – доктор Переверзев.
– А кто – другие?
Прохоров громко сказал:
– Я, Елена Семеновна!
– Вы? – удивленно воскликнула Дьякова, и Сергей Филиппович узнал знакомые интонации.
– Приехал в Москву по делам, а с вами встретился случайно. Нашел, где вы остановились; вы были больны, и я со своим другом привез вас сюда.
– Ах, я хочу непременно видеть вас! Подождите минутку. Доктор, я могу встать?
– Пожалуйста, – сказал доктор. – Я приглашу девушку, которая поможет вам одеться. Мы выйдем.
– Я сейчас, можете через пятнадцать минут вернуться, – сказала Дьякова.
В коридоре Прохоров в волнении прислонился к стене. Патмосов ласково положил на его плечо руку. Пафнутьев широко улыбнулся:
– Ну, Сергей Филиппович, все кончилось! Теперь Елена Семеновна воскрешена и вполне избавлена от страшных чар.
– Да, я уверен, что это кончится. Как только она поправится, вы немедленно увезите ее куда‑нибудь подальше, – посоветовал доктор.
– В Крым?
– Хорошо и в Крым; там теперь прекрасно. А потом она свободно может вернуться назад, хотя лучше устранить от нее все, что напоминает того негодяя.
Через несколько минут дверь приоткрылась, и Дьякова крикнула:
– Войдите!
Сергей Филиппович увидел прежнюю Елену Семеновну, только лицо ее было бледнее, чем обычно, и глаза потускнели. Она радушно улыбнулась ему и протянула руку:
– Здравствуйте, Сергей Филиппович. Я очень – очень рада видеть вас. Садитесь! А это – ваши друзья?
– Да; они помогли мне спасти вас, – взволнованно сказал Прохоров, целуя ее руку. – Борис Романович Патмосов и Семен Сергеевич Пафнутьев.
– Господа, садитесь. Чем угощать?
Доктор сказал:
– Нам – кофе, вам – обед.
– Кофе, обед? Прекрасно! Позвоните, Сергей Филиппович!
Прохоров сиял. Дьякова была прежняя – та, какую он знал и любил.
Официант подал требуемое. Молодая женщина разлила кофе.
– Да, – говорила она, – со мною было что‑то неладное. Мне трудно вспомнить, но, очевидно, я была больна.
Прохоров смущенно молчал. Доктор пришел на выручку:
– Вы имели несчастье встретиться с Чемизовым и от этого пострадали.
Лицо Дьяковой залилось густой краской. Она закрыла лицо рукою, потом отняла руку и с испуганным лицом воскликнула:
– Да, да! Теперь я вспомнила. Это – ужасный человек!
– Что он делал с вами? – робко поинтересовался Прохоров.
– Он? Я не знаю, – она покачала головой, – но, когда он приходил и начинал смотреть на меня, какая‑то сила сковывала мои члены. Мне казалось, что я уношусь куда‑то далеко – далеко, а потом раздавались откуда‑то голоса, и когда я снова приходила в себя, то мне было ужасно тяжко. Что‑то давило меня, какая‑то чужая воля заставляла меня совершить то одно, то другое.
– Простите, Елена Семеновна! – вмешался в разговор Патмосов. – Меня интересует существенная сторона дела. Сколько вы взяли своих денег из банка, когда уезжали из Петербурга?
– Тридцать пять тысяч. А что?
– Сколько у вас осталось?
– Я оставила себе пять тысяч. Остальные отдала ему.
– Так. И взяли с собой все драгоценности?
– Да.
– Что у вас от них осталось?
– Я не знаю; надо посмотреть.
– Вы сделаете мне большое одолжение, если произведете эту проверку.
– Я ничего не понимаю. Что случилось?
– То, что вы оказались во власти мошенника и негодяя, – разгорячился Прохоров. – Помните вечер у Горянина? Там этот Чемизов в первый раз показал свое страшное искусство, а потом применил его к вам. Когда мы подстерегли его, он усыпил вас и заставил дать ему дарственную на ваше имение. Счастье, что я случайно встретил его здесь и вызвал Бориса Романовича.
Дьякова широко раскрыла глаза, и ее лицо побледнело.
– Да, да! Я теперь вспоминаю… Едва мы уехали из Петербурга, как я перестала быть самой собой, стала автоматом. Мне всегда казалось, что я живу в полусне. Я ожидала Григория Владимировича, но, когда он приходил, чувствовала не радость, а какой‑то странный испуг. О да, да! Теперь я знаю… Как я вам благодарна, дорогой Сергей Филиппович! Вы меня спасли!
Прохоров поцеловал ее руку и поспешно отошел в сторону, потому что не мог скрыть волнение.
Дьякова обратилась к Переверзеву:
– Доктор, скажите: это очень опасно для моего здоровья?
– Пустяки, – успокоил он, поправляя очки. – Вам необходимо теперь отдохнуть, развлечься, а затем вы совершенно освободитесь от его влияния. Понятно, сейчас нервы у вас расстроены. Я пропишу вам бром.
– А я попрошу вас, Елена Семеновна, – сказал Патмосов, вставая, – чтобы вы к завтрашнему дню привели свои дела в порядок и сообщили мне. Нет ли у вас каких‑нибудь поручений в Петербург?
– А что?
– Мой друг Семен Сергеевич Пафнутьев едет туда сегодня.
Дьякова покраснела.
– Сергей Филиппович, – громко сказала она. Прохоров быстро обернулся. – Доктор советует мне уехать и рассеяться. Может быть, вы согласитесь сопровождать меня?
– Мы поедем в Крым, – предложил Прохоров, и его лицо осветилось.
– В Крым, в Крым! Если вы будете добры, – обратилась Елена Семеновна к Пафнутьеву, – то посетите Горяниных и сообщите им, что мы, я и Сергей Филиппович, едем в Крым.
Прохоров взял руку Дьяковой и приник к ней губами. Патмосов переглянулся с доктором и Пафнутьевым. Они встали и, простившись с Дьяковой, перешли в номер Пафнутьева.
– Кажется, нам там делать нечего, – с улыбкою сказал доктор.
– Да. Это – последняя глава романа, – констатировал Борис Романович. – Ну, пропишите рецепт. Но, мне кажется, она успокоится и без брома.
– Все сделали? – обратился Борис Романович к будущему зятю. – Собирайся, дружок, и кати в Питер. Завтра утром ты будешь уже там, в десять часов можешь будить Семечкина. Варшавский поезд, кажется, в двенадцать. Сейчас поедете в Лугу, в четыре часа будете там, в шесть ты будешь уже знать все, и в семь часов завтра я должен иметь от тебя телеграмму. Понял?
– Слушаю, – сказал Пафнутьев. – А к Кате заехать можно?
– Это уже после, когда пошлешь мне телеграмму и все сделаешь.
– А ты скоро?
– Не знаю. Меня не ждите. Я отсюда уеду, но не в Петербург.
– Искать поедешь?
– Может быть, ты и угадал.
