XXV. Вещи по двадцати копеек
Станислав Казимирович Личинский в большом полутемном магазине выписывал за конторкой счета, когда дверь отворилась и в магазин вошел улыбающийся Патмосов.
– Можно ли мне видеть Станислава Казимировича Личинского? – спросил он, снимая шляпу.
– А то я! – отозвался Личинский, отложил перо и вышел из‑за конторки.
Это был огромный мужчина с красным лицом и черными длинными усами. Его голубые вытаращенные глаза смотрели уверенно и губы улыбались, открывая беззубый рот.
– А то я! – повторил он. – Что пану потшеба?
– А я – Иван Кузьмич Овсюхин, купец из Петербурга, – ответил Патмосов. – Мне про вас сказывал Франц Феликсович Поплавский.
– Франек! Будем знакомы! Франек – мой друг, настоящий друг. Что пан потшебуе?
– А хочу в Петербурге открыть магазинчик. Так он меня и направил к вам по части товара.
– О – о! Это я могу. Отлично помогу вам. Пшепрашам пана, я зараз освобожусь. Казя, коли кто придет, так скажи, что я у Янковского. Отправки сделайте, упакуйте как следует – и наложенным платежом. Ну, я пошел. Дай мне шляпу, пальто, палку! Ну, живо!
Рослый детина выскочил из другой комнаты, торопливо принес хозяину вещи и помог ему одеться.
– Пойдем, пан. Здесь есть добрый ресторан Янковского. Мы там за чаркой и поговорим, а то насухую не люблю разговаривать, – Личинский засмеялся, и они. вышли вместе на Немецкую улицу. – Здесь, в Вильне, – сказал Личинский, – у меня у одного такой магазин. Больше ни у кого нет! Я торгую не только на губернию, а на всю Россию. Вот! Я пана всему научу и отпущу ему наилучший товар.
Они вошли в небольшой чистый ресторан. Рыжий поляк, стоявший за стойкой, дружески закивал Личинскому.
Тот подал ему руку и сказал:
– Будем угощать пана из Петербурга. Дай нам старой вудки и настоящих колдунов. Ну, пан, присаживайтесь, будем разговаривать.
Патмосов сел к столу, Личинский опустился против него, и Борис Романович стал рассказывать ему о том, что хочет открыть в Петербурге магазин с продажею вещей по двадцати копеек каждая, а для такого магазина надо сделать набор всякого товара.
– Хороший магазин, – оценил Личинский. – Универсальный! Ха – ха – ха! И запонки, и игрушки, и китайская ваза, и все по двадцати копеек! Покупай, денег не жалко. – Он громко рассмеялся. – Я сам торгую больше по объявлению. У меня все есть, а как подходит Рождество, так я на всю Россию торгую: убранство для елок от трех рублей до семидесяти пяти! Кто бы подумал, из Сибири выписывают. Да! Разные часы, разные такие шахер – махерства, пустяки – все выписывают. Сочинил я раз очки, в которые видно то, что за сто верст, – и те покупали! Народ дурак. Магазин с каждой вещью по двадцати копеек – очень хороший магазин. Я пану покажу весь товар. Теперь уже темно у меня в магазине. Завтра придете, я вам все покажу…
Патмосов с трудом перебил его:
– Брахман вам кланяется, с женой своей.
– О то Брахман! Хорошо тоже торгует! Часовой магазин открыл, а раньше только починкой занимался. Это как швейцарские часы в Берлине по два целковых появились, а он их по четыре; на том и нажился. Мы с ним большие друзья. Хороший человек!
– Он мне про вас много рассказывал; сообщил, между прочим, о том, как вам тут посылочку прислали. Ха – ха – ха!
– О, черт бы побрал их! – Личинский ударил кулаком по столу. – Жить буду, никогда не забуду. Такая пакость случилась, что вы себе и представить не можете!
– А что за штука? – спросил Патмосов. – Правда, женская голова и мясо?
– Ну да! Вот пан Янковский знает, – и он указал на буфетчика; тот лукаво улыбнулся. – Приносит ко мне повестку с вокзала сторож и говорит: «Пожалуйте, вам посылка». Прихожу я на вокзал, а там картонка такая – я такие картонки из Лодзи получаю, – а подле картонки и начальник станции, и жандармский офицер, и унтер – офицер, и господин в штатском. И все кричат мне: «Пожалуйте! Что это вам за посылка?«Я смотрю и читаю: «Вильно. Станиславу Личинскому, Немецкая ул., 68». Говорю: «Мне, надо быть, из Лодзи товар». – «Будьте добры, вскройте». Подхожу я к картонке и слышу – дух из нее странный. Как раскрыл ее… Пан Йезус Христус! Что это? Голова изрезанная и какое‑то мясо нарубленное. Я думал – упаду! А они говорят: «Позвольте узнать, от кого?«Да я почем знаю? Уж меня после таскали – таскали! А посылку в Петербург отправили.
– А вы не знаете, от кого посылка?
– Да убей меня гром! Как я могу знать, какой мерзавец мне это послал? Я после говорю Плинтусу: «Ты это сделал, такой – сякой» – а он божится: «Стану я это делать». Жена его даже побледнела от страха и вся так и затряслась. А мне горе одно.
– А кто этот Плинтус? Может быть, шутник?
– Какой шутник! – Личинский махнул рукой. – Плинтус, Генрих Брониславович. У него в Лодзи универсальный магазин, а из этого магазина я беру весь товар. Смотрю, коробка как будто от него, ну, и подумал сначала: «Товар от Плинтуса». А разве станет он такую мерзость посылать? Тьфу! Даже вудку испортил. Пей, пан, за твое здоровье!
Патмосов выпил крепкой старой водки, и затем они стали закусывать горячими колдунами.
– Я пану весь товар предоставлю и магазин научу, как открыть, – продолжал говорить добродушный Личинский, после того как они выпили целый графин старой водки.
Борис Романович распрощался с ним и пошел к себе в гостиницу, а Личинский поплелся в свой магазин.
Придя в свой номер, Патмосов зажег свет, присел к столу, вынул записную тетрадь и стал делать в ней отметки. По его лицу пробежала улыбка. Он был доволен. На следующее утро Борис Романович еще спал, когда к нему постучались и за дверью послышался голос Личинского:
– Пан спит еще? Вставай!
Патмосов открыл дверь.
– Вот те и купец! – смеясь, сказал Личинский, вваливаясь в комнату. – Десять часов, а он спит. Этак, пан, проторгуешься скоро. А я образцы товара принес; после пойдем ко мне смотреть.
– Ну, пока что надо чаю напиться и закусить.
– О то добре! – воскликнул Личинский, видимо готовый во всякое время и попить, и поесть.
Патмосов позвонил коридорным и заказал обильный завтрак. Появились на столе старая водка, венгерское и коньяк.
Личинский пил, ел и без умолку говорил о своих делах.
– Генрих Брониславович, – сказал он и прищурился, – вот ловкий малец! Он в Лодзи имеет самый универсальный магазин! У него и манто, и шубы, и отрезки сукна для костюма, и мерлушковая шапка, и музыка, и граммофон, а теперь кинематографами торгует домашними. Он всем торгует. Как вы читаете объявление: «Лодзь, универсальный магазин», то это – Плинтус. Я от него весь товар имею, а потом уже продаю. Без Плинтуса было бы плохо. Славный парень!
– Один?
– Кабы один! У него жена Стефания, бой – баба, ух какая! Совсем они были бы друг другу пара, если бы она не была ревнива, как черт. Вот из‑за того у них всегда перепалка. Я пану так расскажу: была у них кассиршей Берта Шварцман, красивая такая девица, кровь с молоком, глаза черные, высокая, стройная. Ну, Генрих за ней и приударил. Стефания так и рвала, так и рвала. Жить не давала Берточке. Я говорю: «Берта Эдуардовна, идите ко мне на службу», – а она плачет. «Нет, – говорит, – не могу его оставить». А Генрих ходит мрачный такой. Я говорю: «Что ты такой?» – «Заела меня жена моя». А он Берту‑то любил. Так все ж Стефания ее сплавила, вот какая! Уехала это с нею товар продавать, а вернулась без нее. Генрих потом сам не свой был, метался: куда делась Берта? А она с паспортом так и пропала. Стефания очень смеялась: «Ищи ее, – говорит, – она на нас плюнула, на другое место пошла». Генрих Брониславович три месяца ходил, руки опустив; после оправился. Теперь уж на стороне завел; оно и весело. Ну, однако, пан, пойдем товар смотреть.
Патмосов встал.
– Смотреть – так смотреть, – сказал он. – Пойдем!
Он пошел вместе с Личинским в его магазин и долго осматривал его товар, спорил, оценивал, торговал и наконец отобрал кучу.
– Вы мне, пан Личинский, после пришлете счет и марки приклеете; мы с вами дело и сделаем. А сегодня проведем время вместе, – сказал он, хлопая Личинского по плечу.
– О то люблю! Мы с вами пообедаем, после обеда в театр, из театра в клуб поедем, а в клубе пульку преферанса сыграем и поужинаем. Я тут только немного распоряжусь и сейчас с вами.
Личинский стал распоряжаться в своем магазине.
Патмосов, делая вид, что интересуется его торговлей, между тем наблюдал за всеми.
Кончив дела, Личинский сосчитал и уложил деньги в толстый бумажник, застегнул пиджак, оделся и взял Патмосова под руку.
– Я, пан, сначала босиком бегал, газеты продавал, а потом понемногу – понемногу расторговался и вот теперь целый магазин имею и живу слава Богу. Только жениться не хочу. А ну ее ко псам, женку эту! Попадется такая же, как Стефания, так она тебе жизнь заест, как ржа – железо. А тут я – вольный казак.
Они вошли в ресторан, и Станислав Казимирович стал распоряжаться.
На другой день Личинский до вечера прождал своего покупателя, а потом пошел в гостиницу и с удивлением узнал, что купец Овсюхин уехал.
– О то лайдак! – выругался Личинский. – И на кой бес он меня морочил!..
А Патмосов уже ехал в Лодзь.
