© Бодлер Шарль
© Шершеневич В., перевод
© ООО «Издательство АСТ»
* * *
Непогрешимому поэту всесильному чародею французской литературы, моему дорогому и уважаемому учителю и другу ТЕОФИЛЮ ГОТЬЕ как выражение полного преклонения посвящаю ЭТИ БОЛЕЗНЕННЫЕ ЦВЕТЫ
Вступление
Нам разрушая плоть, рассудок наш терзаютБезумие, и страх, и скаредность, и вздор.Собою совести любезный нам укорПитаем так же мы, как нищий вшей питает.
В грехах – упорны мы, в раскаяньи – трусливы;За все дела себе мы щедро воздаем;Мы омерзительным путем, смеясь, идем,Мечтая пятна смыть своей слезой гадливой.
На изголовьи Зла наш разум усыпляетСам Дьявол-Трисмегист; им ум обворожен;И дорогой металл душевной воли он,Алхимик и мудрец, до дна в нас испаряет.
И в отвратительном находим мы отраду;Сам Дьявол держит нас в волнующих сетях,И сквозь зловонный мрак, позабывая страх,Мы с каждым днем на шаг подходим ближе к аду.
Как мучимую грудь блудницы очень дряхлойЦелует и сосет развратник и бедняк,Восторги тайные, спеша, воруем такИ выживаем их, как померанец чахлый.
Как легион червей, в мозгу у нас толпоюПируют демоны и топчутся гурьбой.Лишь стоит нам вздохнуть, – Смерть с жалобой глухойНисходит в легкие незримою струею.
Коль яд, насилие, кинжал и даже пламяЕще не вышили рисунок свой смешнойНа жалком жребии, как на канве простой, —Лишь потому, что мы не с храбрыми сердцами!
Среди шакалов, змей и гадов безобразных,Средь коршунов, пантер, и обезьян, и псов,Средь чудищ, где и визг, и вой, и шип, и рев,В зверинце низменном пороков наших разных, —
Одно всего подлей и гаже несравненно;В нем жестов грозных нет и воскриков нет в нем.Оно проглотит шар земной одним глоткомИ землю превратит в развалины мгновенно, —
То – Скука! Полня глаз невольною слезою,Она «хука» дымит, взмечтав про эшафот.Тебе знаком ли тот изнеженный урод, —Ханжа-читатель мой, мой брат, двойник со мною?!
Хандра и идеал Благословение
В тот самый час, когда, по воле высшей силы,Поэт был матерью на скучный свет рожден,Испуганная мать хулу заголосила,Вздев к Богу кулаки, – и жалобам внял он.– «О, лучше бы узлом ехидн мне ощениться,Чем молоком своим посмешище питать!Я проклинаю ночь, где страсть недолго длится,Когда во чреве я могла позор зачать!И хоть тебе избрать меж женщин было надоМеня, чтоб стала я для мужа невтерпеж,Хоть, как письмо любви, уродливого гадаОтныне в пламени, конечно, не сожжешь, —Но ненависть твою, что бременем я чую,Я вымещу на нем, твоем орудьи злоб,И это деревцо несчастное скручу я,Чтоб почек выпустить зловонных не могло б!»Не в силах уяснить извечный план вселеннойИ брызжа пеною и желчью пополам,Она готовила себе среди ГеенныКостер, назначенный преступным матерям.Но, охраняемый в невидимой опеке,Ребенок-сирота луч солнышка впивал;Во всем, что только пил, во всем, что кушал, — некийОн нектар розовый с амброзией вкушал.Беседу с тучкой вел он, с ветерком играя,И, напевая, шел, и крест тяжелый нес,И Ангел, шедший вслед, поэта наблюдая,Что веселей был птиц, сдержать не в силах слез.Всех возлюбив, поэт встречал лишь подозренья;От кротости его смелея с каждым днем,Все слушали: кому свои возносит пени,Жестокость испытать хотели все на нем.В его вино и хлеб подмешивали скверны,И пепел сыпали порой в его обед,И всё, что трогал он, швыряли лицемерно,Не ставили свой шаг в оставленный им след.Его жена твердит на площадях публичных:– «О! Так как хочет он меня боготворить,Занятье воскрешу я идолов античныхИ, как они, хочу позолоченной быть!Пресыщусь нардами и мирру воскурю я,Найду забвение и в пище, и в вине!Из сердца, что в меня так влюблено, смогу яИсторгнуть почести божественные мне!Когда же от забав кощунственных устану,Всю силу слабых рук я возложу на нем,До сердца милому проборожу я рануНа когти гарпии похожим коготком.Я сердце красное из тела мужа выну,Как из гнезда птенца, что бьется и дрожит,И на́ землю моей любимой кошке кинуС презрением, чтобы был зверек любимый сыт».Презрев на небесах великолепье трона,Благочестиво длань Поэт вверх воздымал,И, источая блеск, рассудок просветленныйНароды злобные от взора сокрывал.«Благословен Господь, дарующий страданье,Лекарство чудное от наших нечистот!Готовя силы нам для светлого желанья,Как масло лучшее оно на душу льет.И твердо знаю я, что место для поэтаТы средь Архангелов счастливых сохранилИ призовешь меня, Господь, на место этоВ день вечный праздника Властей, Престолов, Сил.Я знаю: только скорбь дает нам сан нетленный,Не опороченный ни адом, ни землей.Я подать всех веков и дань со всей вселеннойВ венец таинственный вплести обязан свой.Пальмиры древностной забытые каменья,Металлы тайные и перлы всех морей,Что ты, Господь, извлек, – они ничто в сравненьиС той ослепительной короною моей.Корона спаяна лучом первоначальнымСвятого очага, – и с блеском тех огнейВ сравненьи кажется подобием печальнымИ тусклым зеркалом огонь людских очей!»
В тот самый час, когда, по воле высшей силы,Поэт был матерью на скучный свет рожден,Испуганная мать хулу заголосила,Вздев к Богу кулаки, – и жалобам внял он.
– «О, лучше бы узлом ехидн мне ощениться,Чем молоком своим посмешище питать!Я проклинаю ночь, где страсть недолго длится,Когда во чреве я могла позор зачать!
И хоть тебе избрать меж женщин было надоМеня, чтоб стала я для мужа невтерпеж,Хоть, как письмо любви, уродливого гадаОтныне в пламени, конечно, не сожжешь, —
Но ненависть твою, что бременем я чую,Я вымещу на нем, твоем орудьи злоб,И это деревцо несчастное скручу я,Чтоб почек выпустить зловонных не могло б!»
Не в силах уяснить извечный план вселеннойИ брызжа пеною и желчью пополам,Она готовила себе среди ГеенныКостер, назначенный преступным матерям.
Но, охраняемый в невидимой опеке,Ребенок-сирота луч солнышка впивал;Во всем, что только пил, во всем, что кушал, — некийОн нектар розовый с амброзией вкушал.
Беседу с тучкой вел он, с ветерком играя,И, напевая, шел, и крест тяжелый нес,И Ангел, шедший вслед, поэта наблюдая,Что веселей был птиц, сдержать не в силах слез.
Всех возлюбив, поэт встречал лишь подозренья;От кротости его смелея с каждым днем,Все слушали: кому свои возносит пени,Жестокость испытать хотели все на нем.
В его вино и хлеб подмешивали скверны,И пепел сыпали порой в его обед,И всё, что трогал он, швыряли лицемерно,Не ставили свой шаг в оставленный им след.
Его жена твердит на площадях публичных:– «О! Так как хочет он меня боготворить,Занятье воскрешу я идолов античныхИ, как они, хочу позолоченной быть!
Пресыщусь нардами и мирру воскурю я,Найду забвение и в пище, и в вине!Из сердца, что в меня так влюблено, смогу яИсторгнуть почести божественные мне!
Когда же от забав кощунственных устану,Всю силу слабых рук я возложу на нем,До сердца милому проборожу я рануНа когти гарпии похожим коготком.
Я сердце красное из тела мужа выну,Как из гнезда птенца, что бьется и дрожит,И на́ землю моей любимой кошке кинуС презрением, чтобы был зверек любимый сыт».
Презрев на небесах великолепье трона,Благочестиво длань Поэт вверх воздымал,И, источая блеск, рассудок просветленныйНароды злобные от взора сокрывал.
«Благословен Господь, дарующий страданье,Лекарство чудное от наших нечистот!Готовя силы нам для светлого желанья,Как масло лучшее оно на душу льет.
И твердо знаю я, что место для поэтаТы средь Архангелов счастливых сохранилИ призовешь меня, Господь, на место этоВ день вечный праздника Властей, Престолов, Сил.
Я знаю: только скорбь дает нам сан нетленный,Не опороченный ни адом, ни землей.Я подать всех веков и дань со всей вселеннойВ венец таинственный вплести обязан свой.
Пальмиры древностной забытые каменья,Металлы тайные и перлы всех морей,Что ты, Господь, извлек, – они ничто в сравненьиС той ослепительной короною моей.
Корона спаяна лучом первоначальнымСвятого очага, – и с блеском тех огнейВ сравненьи кажется подобием печальнымИ тусклым зеркалом огонь людских очей!»
АльбатросДля развлечения порой толпе матросовСлучается морских огромных птиц словить,Дорожных спутников, ленивых альбатросов,За судном любящих по горьким безднам плыть.Воздушный царь! Едва на палубные доскиОн брошен, как тотчас становится смешон;Большие два крыла белеющие – плоско,Как весла по бокам, влачит неловко он.Крылатый путник! Стал ты дряблый и неловкий!Прекраснейший пловец! О, как уродлив ты!Один матрос сует в клюв трубку для издевки,Другой – передразнил походку хромоты.Поэты! Схожи вы с заоблачным владыкой,Кому смешна стрела, кто близок был ветрам!Вы также изгнаны на землю, где средь гикаКрыло гигантское ходить мешает вам!
Для развлечения порой толпе матросовСлучается морских огромных птиц словить,Дорожных спутников, ленивых альбатросов,За судном любящих по горьким безднам плыть.
Воздушный царь! Едва на палубные доскиОн брошен, как тотчас становится смешон;Большие два крыла белеющие – плоско,Как весла по бокам, влачит неловко он.
Крылатый путник! Стал ты дряблый и неловкий!Прекраснейший пловец! О, как уродлив ты!Один матрос сует в клюв трубку для издевки,Другой – передразнил походку хромоты.
Поэты! Схожи вы с заоблачным владыкой,Кому смешна стрела, кто близок был ветрам!Вы также изгнаны на землю, где средь гикаКрыло гигантское ходить мешает вам!
ВозношениеЧрез озера и горы, долины и шхеры,Чрез леса, облака и над далью морской,Выше к солнцу и выше, чем воздуха слой,За пределы усеянной звездами сферы, —Ты, мой разум поэта, проворно летишь,Как отличный пловец, издеваясь над бурей,В сладострастии невыразимом, в лазуриТы безмерность пространства, смеясь, бороздишь.От заразных миазмов стремись далеко ты,Чтоб очиститься, в высший простор ты взлетай,Как божественно чистый напиток, глотайСветозарный огонь, что наполнил пустоты.Позабыв про врагов и что над бытиемНашим тяжко довлеют печали пустые,Счастлив тот, кто сумеет в пространства иныеВознести себя кверху могучим крылом!Тот, чьи мысли, подобные ласточке скорой,В поднебесье стремят свой свободный полет,Тот, над жизнью вспарив, без усилий пойметИ вещей немоту, и цветов разговоры.
Чрез озера и горы, долины и шхеры,Чрез леса, облака и над далью морской,Выше к солнцу и выше, чем воздуха слой,За пределы усеянной звездами сферы, —
Ты, мой разум поэта, проворно летишь,Как отличный пловец, издеваясь над бурей,В сладострастии невыразимом, в лазуриТы безмерность пространства, смеясь, бороздишь.
От заразных миазмов стремись далеко ты,Чтоб очиститься, в высший простор ты взлетай,Как божественно чистый напиток, глотайСветозарный огонь, что наполнил пустоты.
Позабыв про врагов и что над бытиемНашим тяжко довлеют печали пустые,Счастлив тот, кто сумеет в пространства иныеВознести себя кверху могучим крылом!
Тот, чьи мысли, подобные ласточке скорой,В поднебесье стремят свой свободный полет,Тот, над жизнью вспарив, без усилий пойметИ вещей немоту, и цветов разговоры.
СоответствияПрирода – это храм; колонн оживших рядНевнятные слова порою испускает.Сквозь чащу символов в храм люди проникают,За ними символов следит привычный взгляд.Как эха дальнего сливаются раскатыВ один глубокий гул и мрачный, и глухой,Обширный, словно ночь иль яркий свет дневной, —Так соответствуют звук, цвет и ароматы.Есть запахи свежей, чем тело у ребят,И зеленей лугов, гобоя звуков резче;– В других есть торжество, богатство, и разврат,И откровение незавершенной вещи;Так амбра с мускусом, бензой и фимиамВещают про восторг ума и чувства нам.
Природа – это храм; колонн оживших рядНевнятные слова порою испускает.Сквозь чащу символов в храм люди проникают,За ними символов следит привычный взгляд.
Как эха дальнего сливаются раскатыВ один глубокий гул и мрачный, и глухой,Обширный, словно ночь иль яркий свет дневной, —Так соответствуют звук, цвет и ароматы.
Есть запахи свежей, чем тело у ребят,И зеленей лугов, гобоя звуков резче;– В других есть торжество, богатство, и разврат,
И откровение незавершенной вещи;Так амбра с мускусом, бензой и фимиамВещают про восторг ума и чувства нам.
«O тех нагих веках люблю воспоминанья…»O тех нагих веках люблю воспоминанья,Когда Феб золотил охотно изваянья;Мужчина с женщиной, проворны и легки,Вкушали сладко жизнь без лжи и без тоски.Влюбленно небеса людей ласкали спины,Здоровье множили высокой их машины;Сибелла, щедрая в дарах любви своей,Тогда не числила обузой сыновей;И, нежностью ко всем исполнена, волчицаСосцами смуглыми давала всем кормиться.Мужчина стройный мог, в могуществе своем,Гордиться красотой и зваться королемНетронутых плодов и девственниц, чье телоУпруго-крепкое укусов захотело.Когда ж теперь Поэт захочет оживитьВеличье прошлое и сможет посетитьМеста, где встретится с людскою наготою,Он холод чувствует, что овладел душоюПред черным зрелищем, где ужасы живут!Уроды страшные о платье слезы льют!Обрубки жалкие! Их торс, корсетом сжатый!Тела искривлены и вялы иль пузаты!Их в детстве пеленал нещадною рукойВ свивальник бронзовый бог Выгоды земной.Вы, женщины, бледны, как свечи восковые,Распутством съедены; вы, девы молодые,Наследственно в крови покоите своейГнусь плодородия, пороки матерей!Да, правда: есть краса у нас, племен разврата,Народам древности безвестная когда-то.Изъязвленных сердец на лицах след видней,И чтут его красой изнеженных людей.Но ложь поэзии больной и запоздалойНародам страждущим вовеки не мешалаПочтенье воздавать той юности святой,Чей лоб всегда открыт, взор ясен, вид простой.Текущую струю собой напоминая,Ты, Юность, шествуешь, окрест распространяя,Как синева небес, как птицы и цветы,Свой аромат, и песнь, и сладость теплоты.
O тех нагих веках люблю воспоминанья,Когда Феб золотил охотно изваянья;Мужчина с женщиной, проворны и легки,Вкушали сладко жизнь без лжи и без тоски.Влюбленно небеса людей ласкали спины,Здоровье множили высокой их машины;Сибелла, щедрая в дарах любви своей,Тогда не числила обузой сыновей;И, нежностью ко всем исполнена, волчицаСосцами смуглыми давала всем кормиться.Мужчина стройный мог, в могуществе своем,Гордиться красотой и зваться королемНетронутых плодов и девственниц, чье телоУпруго-крепкое укусов захотело.
Когда ж теперь Поэт захочет оживитьВеличье прошлое и сможет посетитьМеста, где встретится с людскою наготою,Он холод чувствует, что овладел душоюПред черным зрелищем, где ужасы живут!Уроды страшные о платье слезы льют!Обрубки жалкие! Их торс, корсетом сжатый!Тела искривлены и вялы иль пузаты!Их в детстве пеленал нещадною рукойВ свивальник бронзовый бог Выгоды земной.Вы, женщины, бледны, как свечи восковые,Распутством съедены; вы, девы молодые,Наследственно в крови покоите своейГнусь плодородия, пороки матерей!
Да, правда: есть краса у нас, племен разврата,Народам древности безвестная когда-то.Изъязвленных сердец на лицах след видней,И чтут его красой изнеженных людей.Но ложь поэзии больной и запоздалойНародам страждущим вовеки не мешалаПочтенье воздавать той юности святой,Чей лоб всегда открыт, взор ясен, вид простой.Текущую струю собой напоминая,Ты, Юность, шествуешь, окрест распространяя,Как синева небес, как птицы и цветы,Свой аромат, и песнь, и сладость теплоты.
МаякиО Рубенс! Ты – поток забвения, сад лени,Подушка плоти ты, где плоть любить нельзя,Но где обильна жизнь и так полна волнений,Как воздух в небесах и средь морей – струя.Да Винчи! Зеркало, где мрак глубин несносен;В нем прелесть ангелов; в улыбке сладкой ртовВсё тайн полно; они являются из сосен,Каймящих этот край, из мрака ледников.Рембрандт! Ты – лазарет, где горький ропот гнетаИ лишь распятие украшено одно;Молитвы плачущих иссушат нечистоты,И только луч зимы осветит полотно.О Микель Анджело! Геракл в пустыне домаМне явлен; смешан он причудливо с Христом,А справа, в сумерках, огромные фантомыРвут саван на себе протянутым перстом.Бесстыдство фавново, боксерский гнев обрел ты,Сумевший показать нам каменщиков боль,О сердце гордое, о немощный и желтыйПюже нерадостный, кандальников король!Ватто! Ты – карнавал; как бабочки порхая,Сердца известные пылают и снуют;Свечей легчайший свет и мебель дорогаяНа бал кружащийся свое безумье льют.О Гойя! Ты – кошмар безвестного проклятья,Где варят к шабашу зародышей в котлах,Старухи с зеркалом и девочки без платья,Соблазн для демонов в приподнятых чулках.Делакруа! Ты – пруд, где бродят злые духи;Он елей зеленью извечной осенен,Под небом жалобным фанфары странно глухиИ так придавлены, как Веберовский стон.Проклятья, жалобы и богохульство смеха,Восторги, крики, стон, молитвы, наконец,О повторенное в ста лабиринтах эхо, —Чудесный опиум вы для людских сердец.Вы крик, что часовой стократно повторяет,Приказ, что передан сквозь сотню рупоров,И зов охотников, что по́ лесу блуждают,И отблеск в крепостях зажженных маяков.И доказательств нет прекраснее на свете,Чем то свидетельство величия людей,Тот плач, катящийся к столетью от столетья,Чтоб умереть, Господь, у вечности твоей.
О Рубенс! Ты – поток забвения, сад лени,Подушка плоти ты, где плоть любить нельзя,Но где обильна жизнь и так полна волнений,Как воздух в небесах и средь морей – струя.
Да Винчи! Зеркало, где мрак глубин несносен;В нем прелесть ангелов; в улыбке сладкой ртовВсё тайн полно; они являются из сосен,Каймящих этот край, из мрака ледников.
Рембрандт! Ты – лазарет, где горький ропот гнетаИ лишь распятие украшено одно;Молитвы плачущих иссушат нечистоты,И только луч зимы осветит полотно.
О Микель Анджело! Геракл в пустыне домаМне явлен; смешан он причудливо с Христом,А справа, в сумерках, огромные фантомыРвут саван на себе протянутым перстом.
Бесстыдство фавново, боксерский гнев обрел ты,Сумевший показать нам каменщиков боль,О сердце гордое, о немощный и желтыйПюже нерадостный, кандальников король!
Ватто! Ты – карнавал; как бабочки порхая,Сердца известные пылают и снуют;Свечей легчайший свет и мебель дорогаяНа бал кружащийся свое безумье льют.
О Гойя! Ты – кошмар безвестного проклятья,Где варят к шабашу зародышей в котлах,Старухи с зеркалом и девочки без платья,Соблазн для демонов в приподнятых чулках.
Делакруа! Ты – пруд, где бродят злые духи;Он елей зеленью извечной осенен,Под небом жалобным фанфары странно глухиИ так придавлены, как Веберовский стон.
Проклятья, жалобы и богохульство смеха,Восторги, крики, стон, молитвы, наконец,О повторенное в ста лабиринтах эхо, —Чудесный опиум вы для людских сердец.
Вы крик, что часовой стократно повторяет,Приказ, что передан сквозь сотню рупоров,И зов охотников, что по́ лесу блуждают,И отблеск в крепостях зажженных маяков.
И доказательств нет прекраснее на свете,Чем то свидетельство величия людей,Тот плач, катящийся к столетью от столетья,Чтоб умереть, Господь, у вечности твоей.
Страницаиз135
СкороКнижный режим