Глава восьмая. Сокол с миртовой и голубь с масличной веткой
Проект наградного указа, как и следовало ожидать, был принцессой во всех пунктах опробован, и не далее как в 11 часов утра указ был прочитан высшим чинам, собравшимся во дворце в полном составе. Пожалованные, один за другим, подходили к руке новой правительницы. Каждого она удостаивала официально любезной улыбкой, некоторых избранных и парой ласковых слов, особенную же внимательность выказала старику-фельдмаршалу.
– Вас, граф, как моего первого министра, я желала бы всегда иметь около себя, – сказала она, – но я не могу требовать, чтобы вы во всякую погоду ездили ко мне с Десятой линии Васильевского острова через Неву…
Миних стал было уверять, что ему как человеку военному всякая погода нипочем, но, не договорив, он так раскашлялся, что должен был прижать к губам платок.
– Вот видите: вы уже простужены! – сказала Анна Леопольдовна. – Нет, нет, вы должны переехать ко мне во дворец. Для вас будут отведены те самые покои, которые я сама занимала до сегодняшнего дня. А чтобы вам поскорее поправиться от простуды, – прибавила она шутливо, – я пропишу вам рецепт…
– Какой такой рецепт, ваше высочество?
– А ордер на отпуск вам ста тысяч из нашей государственной аптеки – рентереи.
Принцессе, очевидно, была небезызвестна единственная слабость честного старого воина – жадность к деньгам, и она не без основания полагала, что такое звонкое лекарство излечит его вернее всякой докторской микстуры. Бесстрастные черты фельдмаршала действительно озарились как бы лучами солнца.
– Этим подарком, – с чувством заявил он, – ваше высочество, даете мне возможность привести в исполнение одно мое давнишнее желание. Дом мой уже много лет нуждается в капитальном ремонте. Теперь заодно я могу украсить и наружный фасад его скульптурными изображениями…
– Ваших воинских подвигов и трофеев?
– Да…
– Вот это я понимаю! Знаете ли, граф, в главной группе я поместила бы пленных турок в цепях. Как вы находите эту мысль?
– Прекрасная мысль, достойная вашего высочества.
– Вы одобряете? Как я рада! Но работа должна быть непременно художественная, и поручить ее можно только первоклассным скульпторам.
– Не иначе.
– Так от ста тысяч вам, пожалуй, ничего почти не останется?
– Не так-то много. Признаться, я наводил уже справки: с общим ремонтом все обойдется по меньшей мере тысяч в семьдесят.
Стоявшая позади Анны Леопольдовны Юлиана наклонилась к ее уху.
– Верно, верно, – тотчас согласилась с ней принцесса. – Уменьшить прописанную вам порцию – значило бы затянуть ваш кашель. Поэтому на починку и украшение вашего дома я пропишу еще отдельный рецепт на семьдесят тысяч. Напомни мне, пожалуйста, Юлиана.
Такая щедрость правительницы окончательно, казалось, покорила сердце старика-фельдмаршала.
Не забыла принцесса дополнительной милостью и его сына: чтобы ему, новому обер-гофмейстеру, быть всегда поблизости, она подарила тому в собственность казенный дом по соседству с Зимним дворцом. Чрезвычайно расчетливый вообще в государственных расходах, фельдмаршал на этот раз не возражал: ведь и сын его, как он сам, был одним из самых крепких столпов нового правительства.
Юлиану и Лили Анна Леопольдовна поздравила с их новыми званиями статс-фрейлины и гоффрейлины еще у себя до общего приема. Весть об этом разнеслась на приеме с быстротою молнии, и большинство поздравителей считало долгом после правительницы принести поздравления и ее двум любимым придворным дамам. Так, подошел к ним и молодой адъютант фельдмаршала, подполковник Манштейн. Сказав несколько обыкновенных любезностей Юлиане, он уступил место следующему поздравителю, а сам заговорил с Лили.
– Простите мое любопытство, баронесса, – приступил он прямо к занимавшему его, по-видимому, вопросу, – большую часть вашей недолгой еще жизни вы провели, как я слышал, в деревне?
«От кого он это слышал?» – мелькнуло в мыслях Лили, невольно покрасневшей при таком непосредственном обращении к ней блестящего гвардейца. Но, стараясь не показать своего замешательства, она отвечала с требуемой холодной корректностью:
– При дворе я уже целых полтора года, в деревне же прожила перед тем еще в десять раз дольше.
– О! В таком случае, жизнь ваша действительно очень уж долгая! – улыбнулся Манштейн, затем тихонько вздохнул. – Вашему покорному слуге не выпало такого счастья! Хотя я и лет на десять, на двенадцать вас старше, однако деревенским воздухом почти не дышал. Родился я здесь, в болотистом Петербурге. Покойный отец мой был генералом русской службы. Но так как сам он был родом из Пруссии, то послал меня воспитываться в берлинский кадетский корпус, из корпуса же я поступил прямо в прусское войско и дослужился до поручика, дослужился бы с Божьей помощью когда-нибудь и до генерала, не пригласи меня пять лет тому назад царица Анна на русскую службу. И здесь мне, должен сказать, повезло: в прошлом году наш славный фельдмаршал взял меня к себе в адъютанты, в нынешнем произвел в подполковники, а на днях я буду иметь честь представиться вам и в полковничьем мундире. Когда дадут мне полк, я могу обзавестись и собственной семьей… Смею ли я, баронесса, узнать ваше мнение, не проситься ли мне куда-нибудь подальше от двора-в деревенскую глушь?
– Мое мнение? – повторила, недоумевая, Лили и вдруг, сообразив, вся вспыхнула до корней волос.
– Вы, может быть, еще подумаете, – продолжал Манштейн. – Если позволите, я завтра зайду к вам за ответом?
Хотя это было сказано несколько пониженным голосом, но Юлиана расслышала последние слова и отвечала за Лили:
– Она, простите, еще не принимает визитов.
– У нас с баронессой Врангель был разговор о деревне, – нашелся Манштейн. – Ей так хотелось бы подышать опять чистым ароматом лугов и полей. Вот я желал бы доставить ей букет душистых цветов…
– Прибавьте уж на всякий случай и миртовую ветку!
– Что это вы вздумали, Юлиана?.. – пробормотала Лили.
Манштейн, казалось, лучше ее понял иронию статс-фрейлины.
– Так до завтра, баронесса Врангель, – проговорил он слегка дрогнувшим голосом и, отдав обеим фрейлинам формальный поклон, отошел в сторону.
«Не ревнует ли она уже его ко мне?» – подумала Лили.
Она не могла дождаться, когда кончится церемония официального приема, и воспользовалась первым случаем, чтобы уйти к себе. Но тут, в коридоре, перед дверью в свою комнату, она застала своего молочного брата.
– А, Гриша! Хотел показаться мне уже без бороды?
– Бояться мне теперь, точно, уже некого, – отвечал Самсонов каким-то загадочным тоном. – Но я к вам, Лизавета Романовна, не затем…
– А за чем же?
– Меня посылают курьером в Новгородскую губернию за Михайлой Ларионычем Воронцовым. Его возвращают ко двору цесаревны…
– Да? Как графиня Анна Карловна-то будет довольна!
– Приятелька ваша по суженому своему, верно, крепко стосковалась. Так вот я и думал, не будет ли от нее к нему поклона? Вы дозволите мне от вашего имени зайти к ней?
– Ну, конечно. Я напишу ей сейчас об этом пару строк.
Уйдя к себе, Лили через пять минут возвратилась к Самсонову с запиской.
– Вот, Гриша, отдай ей в собственные руки.
– Слушаю-с. А засим, Елизавета Романовна, позвольте пожелать вам здоровья и всякого счастья…
Голос его упал, и лицо приняло такое грустное, ожесточенное выражение, что Лили не на шутку всполошилась.
– Что это значит, Гриша? Ты точно навеки со мною прощаешься?
– Может, и навеки… Премилостивый Господь не оставь вас!..
– Нет, право, Гриша, что это с тобой? Ты разве не вернешься уже с Воронцовым в Петербург?
– На день-другой вернусь…
– А там опять в свою милую Лифляндию? – досказала Лили с невольной уже горечью.
– Да куда же больше? Здесь у Минихов и без меня сколько лишних ртов: семеро одну соломинку несут. В деревне же я сам себе голова, а тужить обо мне здесь некому, ни одна душа слезинки не прольет.
– Ты думаешь?.. Может, я буду скучать по тебе.
– Ах, Лизавета Романовна! Вы-то забудете про меня еще раньше всех.
– Плакать по тебе я, понятно, не стану, вот еще! Но почему мне забыть тебя раньше других?
– Да как же: за таким мужем, ясным соколом…
– Что? Что такое? – прервала его Лили. – Ты, Гриша, кажется, бредишь! Кто этот ясный сокол?
– Знамо, что фельдмаршалский адъютант Манштейн: и умен, и пригож.
Лили в сердцах даже ногой топнула.
– Опять этот Манштейн! Ты-то с чего взял, что я выхожу за него?
– А с какой же стати он стал бы допытывать у меня про вас всю подноготную: кто, мол, были ваши родители…
– И много ль за мною приданого?
– Нет, на приданое он не зарится. Напротив, как услышал, что вы не из богатых, то словно у него даже гора с плеч спала. «Стало, говорит, не так уж избалована». Ну, я, вестимо, расписал ему вас: что такой умницы, такой ангельской души поискать…
Лили еще пуще возмутилась:
– Да как ты смел! Кто тебя просил! Я никогда не пойду за него! Да и вообще не выйду замуж…
Сумрачные черты Самсонова слегка прояснились.
– Да правда ли, Лизавета Романовна? Ей-богу?
– Ей-богу, Гриша. Ну, а теперь до свиданья.
И, вся вдруг зардевшись, она сама быстро удалилась. А он, облегченно вздохнув, отправился с ее запиской к двоюродной сестре цесаревны, молодой графине Анне Карловне Скавронской.
На другое утро он мчался уже на курьерских в Новгородскую губернию к негласному жениху Скавронской, везя от нее письмо, на конверте которого был собственноручный ее рисунок – голубь с масличной веткой.
Утром доложили Лили, что ее желает видеть полковник Манштейн. Не задумываясь, она велела сказать, что, к сожалению, не может его принять.
– Но они с большим букетом…
«Ясный сокол с миртовой веткой!» – подумала Лили, а вслух промолвила, что «все равно видеть его не может, да и не хочет»!
– Так прямо и сказать прикажите?
– Так и скажи.
«По крайней мере, все разом будет кончено!» – решила она про себя.
Она не ошиблась: вскоре она узнала, что Манштейн назначен командиром Астраханского пехотного полка, стоявшего где-то в глубине России. С тех пор она с ним и не встречалась.