Глава четырнадцатая. Глава из рыцарского романа
Дружественный трактат, заключенный русским правительством с королем прусским Фридрихом II, причинял немало хлопот венскому двору, и австрийский посланник в Петербурге, маркиз Ботта, тщетно напрягал все свое дипломатическое искусство к расторжению этого трактата. Взошедшая полгода назад на австрийский престол молодая императрица Мария-Терезия нашла к той же цели другой путь – чисто женский: где не имела успеха сила ума, там могла убедить еще логика сердца. Пять лет перед тем курфюрст саксонский и король польский вынужден был отозвать из Петербурга своего посланника, графа Карла-Морица Линара, присутствие которого признавалось небезопасным для душевного спокойствия семнадцатилетней наследницы российского престола, принцессы Анны Леопольдовны. Кто же, как не тот же Линар, мог бы всего вернее склонить ее теперь к перемене политики России? И вот, по тайному соглашению дворов, венского и дрезденского, посланником от этого последнего двора в Петербург в апреле 1741 года был неожиданно вновь назначен Линар.
При получении известия об этом Анну Леопольдовну, несмотря на ее лимфатическую натуру, охватило такое волнение, что ее первая советчица и первый друг Юлиана Менгден предложила ей дать конфиденциально знать Линару, что его прибытие в Петербург не желательно.
– Как не желательно! – воскликнула принцесса. – Я пять лет только и мечтала о том…
– Мечты и жизнь, ваше высочество, – две вещи разные, особенно для августейших особ. На вас, временную правительницу и мать царствующего императора, обращены взоры всей России, всей Европы…
– Ах, Юлиана! Мы говорим с тобой на разных языках. Какое дело России и Европе до идеального рыцарского романа…
– До замужества вашему высочеству было еще более или менее простительно мечтать о рыцарском романе. Теперь вы замужем и мать царя…
– Ты, милая, я вижу, не имеешь ни малейшего понятия о том, что такое настоящий рыцарский роман. Каждый средневековый рыцарь выбирал себе на всю жизнь одну даму сердца, будь то незамужняя девица или замужняя женщина – все равно. Она была, так сказать, его мадонной, которой он поклонялся, которою вдохновлялся на свои рыцарские подвиги, с именем которой на устах умирал на турнире и в бою. Линар такой же средневековый рыцарь, рыцарь без страха и упрека. Мне стоит только закрыть глаза, как я вижу его уже плывущим на ладье по Рейну, сама я стою на высокой-превысокой башне рыцарского замка и машу ему с вышины платком, а он снизу машет мне в ответ своим пернатым шлемом.
– Теперь он, значит, будет плыть по Неве мимо Зимнего дворца, а вы будете ему махать платком с балкона? – не утерпела подшутить над мечтательницей Юлиана. – На беду, только Нева у нас на всю зиму замерзает. Правда, он может ездить мимо и на санях, но ваше высочество, выходя в мороз на балкон, рискуете схватить насморк, а то и воспаление легких.
– В твоей душе, Юлиана, нет ни капельки романтизма! Я буду видеть его только при высочайших выходах и других торжественных оказиях.
– Только?
– Чего же больше? Но чтобы тебя совсем успокоить, хочешь, я женю его на тебе?
– Что за шутки, принцесса!
– Нет, без всяких шуток. Женат он или нет, для меня решительно безразлично, да и для него тоже. Он останется моим верным паладином, а я – его мадонной. Тебе же лучшей партии, право, не найти. Или он тебе не нравится?
– Как не нравится! Он, можно сказать, писаный красавец…
– Ну, вот. Я же, по крайней мере, буду гарантирована, что он останется при нашем дворе.
Несколько дней спустя новый саксонско-польский посланник представил правительнице свои верительные грамоты на официальном приеме. Теперь и Лили Врангель, находившаяся в свите принцессы, имела случай воочию увидеть этого средневекового рыцаря и писаного красавца.
Линару было уже тридцать восемь лет, но, благодаря своим светлым, с рыжеватым оттенком, волосам, женственно-нежному цвету кожи и стройному, гибкому стану, он казался молодым человеком. При разговоре с правительницей, он умел придавать своим аристократическим чертам, своим зеленовато-серым с поволокой глазам такую благородную томность, своему мягкому голосу такую вкрадчивую почтительность, что самые обыкновенные фразы в его устах приобретали как будто таинственный смысл.
– После столь долгого отсутствия вы, граф, не скоро привыкнете опять к нашему гиперборейскому климату, – заметила Анна Леопольдовна.
– Мысленно, ваше высочество, я все эти годы был в Петербурге, – отвечал Линар.
Но как это было сказано! С каким взмахом светлых, но длинных ресниц!
– Зиму вы, конечно, проводили в самом Дрездене, – продолжала принцесса, – но лето, вероятно, в Саксонской Швейцарии? Ведь у вас там, есть, кажется, родовой замок?
Имелось ли у него там нечто подобное или ему не хотелось на первых же порах разочаровать правительницу, но он отвечал, что у него действительно есть близ Шандау на возвышенном берегу Эльбы старинный дом, который издали очень похож на рыцарский замок.
Анна Леопольдовна метнула на Юлиану торжествующий взгляд.
– То-то мне помнилось! И зубчатую стену омывает внизу бирюзовая Эльба…
Полет ее фантазии был неожиданно прерван прозаическим возражением принца Антона-Ульриха:
– Не бирюзовая, мой друг, а желтая, недаром говорят: «Elbe die qelbe-be-be»19.
Досадливое движение плечами было единственным ответом принцессы на непрошеное вмешательство заики-супруга.
– А здесь, в Петербурге, граф, – обратилась она снова к Динару, – вы нашли уже себе подходящее пристанище?
– Самое подходящее: целое лето я буду иметь счастие дышать одним воздухом с вашим высочеством.
Горевший уже на щеках Анны Леопольдовны румянец вспыхнул еще ярче.
– Я вас, граф, не совсем понимаю…
– Мои окна выходят как раз на Летний сад, откуда ко мне будут доноситься благоухания ваших цветов и песни ваших птиц.
– Нынешнее лето, граф Линар, наслаждаться этим вам придется во всяком случае уже без нас, – сухо заметил опять Антон-Ульрих. – С прошлого года мы с принцессой проводим лето в Петергофе…
– Вопрос этот, мой милый, окончательно еще не решен, – прервала его молодая супруга.
– Как не решен? Сделаны уже все распоряжения…
– Всякое распоряжение может быть отменено. Все зависит оттого, какое будет лето.
Ждать до лета принцесса, однако, не нашла нужным. Как только откланялся посланник и сама она возвратилась в свои покои, к ней был вытребован ее обер-гофмейстер, Миних-сын.
– Вот что, милый граф, – обратилась она к нему, – в январе месяце вы докладывали мне о каком-то донесении скульптурного мастера Цвейгофа…
– Ваше высочество интересовались тогда мраморной статуей «Виктория против турок и татар», которую поручено сделать Цвейгофу, – отвечал Миних. – Белый мрамор для нее еще в прошлую навигацию выписан из Амстердама…
– Про эту статую я, признаться, уже забыла. Нет, Цвейгоф доносил о каких-то повреждениях в Летнем саду. Нельзя ли разыскать это дело?
– Сию минуту.
Дворцовая контора помещалась в нижнем этаже Зимнего дворца, и потому молодой обер-гофмейстер уже через несколько минут возвратился с подлинным донесением скульптурного мастера.
– Прикажете прочитать, ваше высочество, что доносит Цвейгоф?
– Да, будьте добры.
Летний сад состоял из трех отдельных садов, из которых первые два, украшенные статуями, гротами были открыты для публики; третий же, находившийся на месте нынешнего Инженерного замка с его садом, служил для разведения фруктов и овощей для высочайшего стола, почему доступа туда посторонним лицам не было. Донесение Цвейгофа касалось двух первых садов, в которых, как оказалось, «в летнее время ходят множество всякого чина люди и ломают своевольно у статуй персты и прочие мелкие вещи, а в зимнее время не токмо всякого подлого народа ходят множество денно и нощно, но и ездят на лошадях в санях и тем ломают и повреждают у оных статуй мелкие вещи, также похищали чехлы и мешки».
– Что за безобразие! – возмутилась принцесса, выслушав донесение. – И что же предпринято против этого?
– Тут есть резолюция: «Доложено ее высочеству правительнице. Повелено: оставить без движения впредь до особого приказания».
– Ну да, ну да… – пробормотала Анна Леопольдовна. – Я предполагала тогда провести все нынешнее лето в Петергофе, а при отсутствии моем всякие починки были бы бесполезны: наш варварский народ за лето все опять перепортил бы…
– А теперь ваше высочество изменили ваше намерение?
– Да, на этой же неделе я переезжаю в Летний дворец и прошу вас, милый граф, сказать об этом Цвейгофу да и садовому мастеру Массе, чтобы к моему переезду все было там в исправности.
Три дня спустя высочайший двор действительно переселился на летнее пребывание из Зимнего в Летний дворец.
Хотя у Анны Леопольдовны, согласно новому придворному штату, и было теперь семь фрейлин, но ее конфидентки – Юлиана Менгден и Лили Врангель – по-прежнему пользовались ее особенным расположением и доверием. В самый день своего переезда в Летний дворец она в их обществе совершила прогулку по всему Летнему саду.
Весна 1741 года была ранняя, погода теплая и солнечная. Поэтому, несмотря на начало мая, аллеи в двух первых садах почти совсем уже просохли, деревья кругом покрылись зеленым пухом, со всех сторон раздавалось щебетанье лесных пташек, а домашние водяные птицы весело плескались в прудах. Полною грудью вдыхая живительный весенний воздух, Лили с сладостной грустью вспоминала о своих детских годах, проведенных в деревне. Принцесса же и Юлиана более интересовались практическими вопросами: приделаны ли уже отбитые у статуй носы и пальцы и починен ли в большом гроте обер-мастером колокольной игральной музыки Ферстером орган, приводившийся в действие водою из большого пруда.
Вообще неохотница до всякого моциона Анна Леопольдовна, к удивлению Лили, распространила на этот раз свою прогулку и на третий сад, хотя там, кажется, нечем было любоваться. Между грядами там и сям стояла еще вода, но правительница мужественно шагала все вперед, пока не дошла до садовой ограды у Симеоновского моста.
– Так вот где он устроился… – проговорила она, мечтательно засматриваясь на двухэтажный каменный дом с открытым балконом, уставленным пальмами и другими цветущими растениями.
В это самое время растворилась дверь балкона, и среди пышной зелени показался Линар в элегантном утреннем костюме.
Увидев принцессу, он отвесил ей глубокий поклон, она же, кивнув в ответ, тотчас повернулась к нему спиной и без оглядки ускоренными шагами пошла. Завернув за угол оранжереи, она схватилась рукой за сердце и остановилась.
– Что с вами, ваше высочество? – спросила озабоченно Юлиана.
– Так… сердцебиение. А у тебя самой разве нет?
Весь день затем Анна Леопольдовна была задумчивее обыкновенного, а вечером вызвала к себе опять молодого Миниха и просила его прислать к ней на другое утро придворного архитектора Растрелли.
– Вашему высочеству угодно сделать какую-нибудь перестройку в этом дворце? – спросил Миних.
– Н-нет… Я построю для себя новый Летний дворец.
– Но ведь и этот еще прочен?
– Да стоит-то не там, где мне хочется.
На следующее утро принцесса вместе с архитектором направилась снова в третий сад.
Знаменитый итальянский зодчий, богато одаренный творческим воображением, узнав, что ей желательно, наметил тут же место для нового дворца в несколько этажей с отдельной каменной кухней, флигелем для придворной прислуги и с гауптвахтой и живой рукой набросал на бумагу общий вид главного здания с изящной балюстрадой, с тремя фронтисписами и разными аллегорическими фигурами.
– Прелестно, прелестно! – восторгалась Анна Леопольдовна. – Вы, синьор Растрелли, истинный художник! У меня была бы к вам еще только маленькая просьба…
– Приказывайте, принцесса.
– Вот тут над крышей не выстроите ли вы мне зубчатую башню?
– Башню, да еще зубчатую! – ужаснулся Растрелли.
– Да, на манер, знаете, древних рыцарских замков.
– Нет, ваше высочество, это невозможно.
– Почему же нет?
– Положительно невозможно! Это противоречило бы общему стилю дворца.
– Ну, сделайте это в виде особого мне одолжения.
– И в виде особого одолжения, простите, не сделаю. Репутации моей я не смею портить антихудожественной постройкой. Лучше поручите уж дело кому-нибудь другому.
– Ах ты Господи! Какой вы, право, упрямый. Да понимаете ли, башня эта мне необходима, совершенно необходима!
– Для чего? Осмелюсь спросить.
– Для чего!.. Да видите ли… мне хотелось бы иметь сверху полный кругозор…
– Так я поставлю вам лесенку к верхней балюстраде. Оттуда можно будет видеть во все стороны.
– И через ту вон ограду?
– Разумеется, вниз по Фонтанке до самой Невской перспективы.
– А башни мне вы так-таки и не сделаете?
– Ни за миллион рублей, принцесса.
Анна Леопольдовна подавила глубокий вздох.
– Ну, что же делать, если вы так жестокосерды! Устройте мне хоть лесенку.
На другой же день Растрелли получил от дворцовой конторы формальное предписание приступить к возведению нового дворца с крайним поспешением. Еще через день в третьем саду появились землекопы, а там стал подвозиться и строительный материал.
Не проходило с этих пор дня, чтобы правительница не совершила прогулки по третьему саду, сопровождали ее две фрейлины-фаворитки. У ворот туда был поставлен часовой, который не пропускал никого постороннего.
9 мая у фельдмаршала Миниха, по случаю дня его рождения, был большой бал с итальянским концертом, а 11 мая – у Миниха-сына крестины новорожденной дочери. Старику Анна Леопольдовна послала золотую, осыпанную бриллиантами табакерку, а на крестины откомандировала своего супруга, выразив согласие быть вместе с ним восприемницей новорожденной, нареченной по обеим Анной-Ульрикой. Сама же она не тронулась из дворца. Кроме романов да карт, ее занимала теперь, казалось, только новая постройка. За ломберным столом ее обыкновенными партнерами были прежде принц Антон-Ульрих и два посланника: австрийский – Ботта и английский – Финч. В середине мая явился еще новый партнер – саксонско-польский посланник, граф Линар, и с этого дня ни одна партия не обходилась уже без него. Но вел он себя вполне по-рыцарски, не позволяя себе никаких отступлений от придворного этикета, если же временами и вскидывал с карт свои выразительно томные взоры, то останавливал их на принцессе на один лишь миг, а затем вперял их уже на целую минуту, если не более, в устремленные на него глаза Юлианы, стоявшей неотступно за креслом своей госпожи. В июне месяце такая тактика стала для всех понятной: Линар просил руки Юлианы, и она, не задумываясь, дала ему свое согласие. До официального обручения, которое должно было состояться в августе, жених встречался с невестой в третьем саду, принцесса же гуляла, обыкновенно, от них отдельно, вдвоем с Лили.
– Как я довольна! – высказалась она ей как-то. – Смотри, как они оба счастливы!
– А он все-таки остается еще вашим рыцарем? – спросила Лили.
– Без страха и без упрека! У него ведь свой рыцарский девиз: