Глава десятая. Грош за человека
К камер-юнкеру Разумовскому, главноуправляющему имениями цесаревны, приблизился в это время лакей с письмом на серебряном подносе. Приняв письмо и взглянув на адрес, Разумовский поморщился и, не распечатывая, положил письмо в карман.
– Что ж ты, Алексей Григорьич, не прочитаешь? – заметила Елизавета Петровна. – Может, что-нибудь важное.
– Это, ваше высочество, отписка от старшего приказчика рязанского имения, – отвечал Разумовский. – Лайдак так запутал счета, что сам царь Соломон не распутает.
– Ну, может статься, на сей раз и без царя Соломона обойдешься. Читай, не стесняйся.
Разумовский вскрыл отписку и стал читать, но чем далее читал, тем лицо его становилось все мрачнее.
– Ну, вже так! – пробормотал он сквозь зубы. – Щоб тебе пекло та морило!
– Что же, опять никакого толку? – спросила цесаревна.
– Аж ничогошенько! Лисьим хвостом все следы заметает.
– Так, знать, тебе самому уж придется туда съездить.
Происходя, как известно, из простых хохлов, Разумовский, несмотря на свое придворное звание, не совсем еще отвык от своих первобытных манер и поскреб пятерней в затылке.
– Коли будет такова воля вашего высочества… – проговорил он. – Но один, кажут, в поле не воин, как бы не вышло шкоды (убытка)…
– Так возьми себе доброго помощника.
– Я мог бы указать вполне надежного и знающего молодчика, – вмешался тут Воронцов. – Он до всего доведается, все вызнает.
– Кто ж это такой?
– А не безызвестный вашему высочеству крепостной человек вот графа Миниха, Самсонов, тот самый, что был командирован за мной курьером в Новгородскую губернию. На обратном пути оттуда он больше прежнего еще полюбился мне: малый не по возрасту рассудливый, в деревенском хозяйстве сведущий, как мне и не чаялось. Спросите самого графа: все прошлое лето Самсонов заправлял ведь хозяйством в его лифляндском имении.
Стоявший тут же молодой Миних, судя по выражению его лица, был не очень-то доволен непрошеной рекомендацией Воронцова, но ему ничего не оставалось, как подтвердить эту рекомендацию.
– А счета вести он тоже умеет? – спросил Разумовский.
– Умеет.
– О це добре! Ваше высочество! Кабы совсем купить вам у графа сего человечка?
– En effet, mon cher comte15,– обратилась цесаревна к Миниху, – уступите мне его, ну, пожалуйста!
– Простите, ваше высочество, – извинился Миних. – Он исполняет у меня теперь обязанности домашнего секретаря…
– О! Так он силен и по письменной части? Нет, милый граф, как вам теперь угодно, вы должны отдать мне его. Ведь сами вы владеете им очень недавно?
– Еще два года назад Самсонов был моим камердинером, – заметил Шувалов.
– Пока вы его не проиграли в карты покойному Волынскому! – досказала с укоризной Елизавета Петровна. – А от Волынского, граф, он перешел уже прямо к вам?
– К моему отцу.
– За какую сумму?
– У него с Волынским были какие-то старые счеты…
– А ваш батюшка отдал вам Самсонова в полную собственность уже без всяких условий?
– Да, он подарил мне его.
– От вас принять его в виде подарка я, понятно, не желаю. Но вы сами сейчас слышали, как туго поступают мои ресурсы. Так будьте великодушны, граф, назначьте за него божескую цену! – добавила цесаревна со своей обворожительной улыбкой.
Зачаровала ли его эта улыбка или вспомнилась ему известная всему свету скаредность его отца-фельдмаршала, но молодой обер-гофмейстер правительницы выказал необычайное бескорыстие.
– Один грош у вашего высочества, наверно, все-таки найдется? – сказал он.
– Один грош? Вы отдаете мне бесценного для вас человека за грош?
– Я закажу для этого гроша золотую оправу и буду носить его на часах…
– В виде брелока?
– Нет, в виде талисмана.
Цесаревна посмотрела в глаза его глубоким взглядом, точно желая разгадать, что кроется за этими словами, произнесенными с каким-то особенным ударением. И, должно быть разгадав, протянула ему для поцелуя руку.
– Благодарю вас, граф! Талисман вам, надеюсь, однажды пригодится. Но есть ли у меня еще грош?
Она раскрыла висевший у нее на руке бисерный мешочек, где, кроме батистового платочка, у нее находился и кошелек с деньгами для расплаты с партнерами.
– Представьте себе! – сказала она, высыпав на ладонь содержимое кошелька. – У меня здесь только серебро да червонцы. Не возьмете ли вы, граф, червонец?
– Ни за что, ваше высочество! – решительно отказался Миних.
– Так серебряный пятачок?
– Нет, пожалуйте мне медный грош.
– Какой вы, однако, педант!.. Господа! Может быть, у вас у кого-нибудь найдется медный грош?
Но ни у кого из окружающих придворных людей не оказалось медных денег.
– У меня-то есть грошик, – сообщила Лили шепотом своей подруге, – но мне не хотелось бы отдавать его…
– Почему?
– Он совсем новенький, и я спрятала себе его на счастье.
– Да, может, теперь-то он и принесет тебе счастье? Вот у Лили есть заветный грошик, – заявила она вслух, и Лили волей-неволей пришлось расстаться со своим грошиком.
– Когда-нибудь я воздам вам за него сторицей, милая Лили, – сказала цесаревна и передала блестящую медную монетку Миниху. – С вами, граф, мы стало быть, в расчете.
– А когда она с тобой будет рассчитываться, – заметила Скавронская тихонько Лилли, – то потребуй расплаты уже не деньгами, а натурой.
– Как натурой?
– А так: самим Гришей.
– Что ты опять ей нашептала, егоза? – спросила Елизавета Петровна. – Смотри-ка, смотри, как ее в жар бросило!
– Я посоветовала ей только не продешевить при расплате, – отвечала Скавронская.
Лили, сделавшись центром общего внимания, была готова сквозь пол провалиться.
– Ах вы дети, дети! – улыбнулась цесаревна. – Придет время, моя душечка, так я с вами расплачусь по совести, будьте покойны.