Глава двадцать первая. Чета Ломоносовых
«Она все-таки еще меня помнит!» – подумал Самсонов, когда Разумовский от слова до слова передал ему поручение Лили, и в тот же день он собрался к Ломоносову. Как сказали ему в Академии наук, «фатера скубенту Михаиле Васильичу» была отведена в казенном доме, купленном летось у немца Бреверна на Малой Неве за Средней перспективой.
Дом оказался каменный, трехэтажный, но с улицы не имелось подъезда. Пройдя калиткой во двор, Самсонов направился к довольно запущенному флигелю, где рассчитывал найти дворника. На первой же площадке из открытой настежь двери на него пахнуло теплым паром, сквозь клубы которого он различил около кухонной плиты молодую женщину с подтыканным подолом и засученными до локтей рукавами, стирающую белье в корыте.
«Дворничиха!» – сообразил Самсонов и переступил порог. Но едва только он открыл рот для вопроса, как женщина, по естественному чувству приличия приведя в порядок свой наряд, фыркнула на непрошеного гостя:
– Fort! Fort!26
«Прислуга из немок», – решил теперь Самсонов и спросил уже по-немецки, где тут в доме проживает «Herr Lomonossoff»27.
Услышав свой родной язык, молодая немка покраснела, но ответ ее прозвучал еще суровее:
– Его нельзя теперь видеть!
– А! Так он здесь квартирует? Что же, он разве нездоров?
– Здоров, но сидит за работой. Приходите вечером!
– Was ist da wieder los, Christine? (Что там опять, Христина?) – донесся тут из-за притворенной соседней двери мужской голос.
Христина замахала обеими руками, чтобы Самсонов поскорее убирался, но он, очень довольный тем, что обратил уже на себя внимание хозяина, ответил по-русски:
– Не осудите, Михайло Васильич! Я вас недолго задержу.
Дверь отворилась, и в ней показался, в расстегнутом камзоле, без кафтана, полнолицый, добродушнейшего вида мужчина лет двадцати восьми-девяти.
– Коли так, то милости просим, – сказал он. – У нас ныне, как изволите видеть, генеральная стирка, и тогда моей благоверной не до гостей.
Теперь у Самсонова не могло уже, конечно, быть сомнений, что госпожа Христина – не дворничиха и не прислуга, а сама хозяйка дома, и он смущенно начал извиняться.
– Покудова мы обходимся еще без прислуги, – объяснил Ломоносов.– Ja, Ja, mein Herz, erhitze dich nient! (Да, да, душа моя, не волнуйся!) – прибавил он, видя недовольную мину супруги, и поспешил провести гостя к себе в комнату.
– Прошу садиться, – указал он ему на стул. – В неметчине у них матери семейства не то что наши русские дурафьи-щеголихи, черной работы не гнушаются. А мне это и на руку, финансы еще не в авантаже. Благо, хоть две каморки отвели бесплатно.
Комната по своим малым размерам и то заслуживала скорее название каморки. Обстановка была более чем скромная, но чистота и порядок в ней были образцовые, только письменный стол был завален раскрытыми фолиантами, обложен исписанными листами.
– Спальня наша не больше, – продолжал Ломоносов. – Да окно к тому же выходит на стену. Но дареному коню в зубы не смотрят, есть хоть где голову преклонить.
– И работать? – досказал Самсонов. – А я вот еще помешал вам! Но зато я принес вам добрую весть: новейшую вашу оду правительница повелела напечатать в «Ведомостях» и отпустить вам за нее денежную награду.
– Вот за это большое спасибо! Деньги нам теперь что манна небесная.
– Сколько именно вам назначат, – сказать не умею, но приказано выдать вам награду приличную.
– Спасибо! – повторил Ломоносов. – И вам тоже спасибо, что себя обеспокоили.
Обеими руками схватил он и потряс руку Самсонова, которого, судя по платью, обращению и говору, должен был принять за человека своего круга.
– А у меня ведь к вам, Михайло Васильич, тоже своя просьбица, – заговорил Самсонов.
– Чем могу служить?
– Этой оды вашей я еще не читал, но ее очень хвалят. Когда-то ее еще напечатают! Так вот, кабы мне теперь же списочек…
– Чем богат, тем и рад, – сказал Ломоносов, подавая ему исписанный кругом лист. – Список, как видите, черновой, с поправками.
– Тем он мне еще дороже. И подумать ведь, что вы тоже из простого звания, а стихотворцем и ученым стали!
– А что вы сами теперь-то?
– Теперь… получеловек, четверть человека. Но это длинный сказ.
– Так что и горло пересохнет? Так мы его подмочим. Christine!28
Жена, занятая своим делом, не торопилась, и муж окликнул ее еще зычнее:
– Holla, Christinchen!29
Она будто оглохла. Зато из спальни рядом раздался детский плач.
– Ну, так, дочурку разбудил! – сказал Ломоносов и поспешил в спальню.
Вслед за тем он возвратился оттуда с барахтающимся младенцем на руках, напевая немецкую колыбельную песню:
Но дочурка не унималась. Звонкий голосок ее тронул наконец и сердце молодой матери. Она влетела из кухни и выхватила малютку из рук мужа.
– Да я управлюсь с ней, милая Христина, – говорил виноватым тоном Ломоносов. – Сбегала бы ты лучше за пивом…
– Не можете вы, мужчины, обойтись без этого проклятого пива! – возразила Христина. —
Сам бы и сходил.
– И то, не убраться ли подобру-поздорову? – отнесся Ломоносов вполголоса по-русски к Самсонову. – Есть у нас тут неподалеку преизрядная Bierstube31.
Видя, что муж снимает с гвоздя кафтан и шляпу, а гость берется за картуз, молодая дама и без слова Bierstube поняла, куда они направляют стопы.
– Смотри только, не давай записать на себя опять лишнее! – предостерегла она и, достав из кармана тощий кошелек, сунула в руку мужу мелкую серебряную монету.
– Она у меня и казначейша, – пояснил Ломоносов своему спутнику, когда они выбрались оба за калитку на улицу. – С нашим братом, русским, иначе сладу нет. Добрая жена дом сбережет, а худая рукавом растрясет. Вы ведь, я чай, еще холостой?
– Холостой.
– Так коли станете брать себе жену, берите немку: все вернее.
Самсонов промолчал, но не мог подавить вздоха.
– Знать, кого себе уже наметили? – догадался Ломоносов. – Только не из немок? Аль руки коротки?
– Коротки…
– Не тужите: отрастут!