Глава двадцать седьмая. Последняя капля
В понедельник, 23 ноября, в Зимнем дворце был простой куртаг, то есть съезд придворной знати для карточной игры под звуки итальянской музыки. Прибывшая также на куртаг цесаревна играла за одним столом с правительницей. Но партнеры их, иностранные посланники, не могли не заметить, что настроение той и другой было совсем необыкновенное: Елизавета Петровна была задумчива и печальна, Анна Леопольдовна же выказывала несвойственную ей нервность.
Когда в игре наступил небольшой перерыв, обе они, как по уговору, встали из-за стола, и принцесса взяла цесаревну по-родственному под руку.
– Что это ты, тетя Лиза, такая грустная? – начала она сердечным тоном. – И зачем ты, скажи, всегда в этаком полутрауре?
Елизавета Петровна действительно давно уже изо дня в день появлялась в самых простых платьях из белой тафты на серой подкладке.
– Радоваться мне нечему, – отвечала она со вздохом. – А что до моих нарядов, то богатые, как твои, знаешь, мне не по средствам, долги делать я не желаю.
– Но в иностранных курантах уже пишут, что ты почти не показываешься в публике, ходишь во вретище, точно недовольна своим положением…
Говоря так, правительница незаметно направилась с цесаревной в свои внутренние покои.
– Милая Анюта! – заговорила тут же с горечью цесаревна. – Скажи сама, могу ли я быть довольной, когда со всех сторон окружена шпионами Остермана?
– Да он воображает, что у тебя тайные альянсы и корреспонденции со шведским королем…
– И ваше высочество этому верите?
– Дорогая тетя! Зачем этот официальный тон?
:– И через кого, позвольте спросить, я веду те альянсы и корреспонденции? – продолжала не менее официально Елизавета.
– По словам Остермана, через маркиза де ла Шетарди. Впрочем, утверждает это не один Остерман…
– А кто ж еще?
– Мне пишут о том же из Дрездена и советуют…
– Что советуют?
– Советуют просить французского короля отозвать маркиза, а его приятеля Лестока арестовать.
– Этого-то вы, принцесса, не сделаете. Лесток мой лейб-хирург, и за него я отвечаю. Да и какая мне надобность в посредничестве Лестока, когда сам, Шетарди и без того навещает меня.
– Так зачем же, chère tante37, вы его принимаете? Прошу вас, в виде особого одолжения, не принимайте его.
– Рада бы сделать вам приятное, но с посланником шутить не положено. Можно сказать ему раз, другой, что меня нет дома, в третий раз он уже не поверит.
– Он должен поверить, если ему так сказано, или, по крайней мере, показать вид, что верит.
– А правительству своему он донесет другое. Да вот не далее еще как вчера, маркиз подъезжает к моему дворцу в ту самую минуту, когда я выхожу из саней. Тут не помогли бы никакие декларасьоны.
– Вы могли бы отговориться мигренью.
– Нет, лгать не в моих правилах. Но если у вашего высочества уж такой каприз, то прикажите Остерману объявить напрямик маркизу, чтобы он перестал ездить ко мне…
– Так вот Остерман сейчас меня и послушает!
– А зачем же ты, душечка, его слушаешь, коварного и присяжного врага России?
– Но ведь он мой главный министр!
– Если уж он, главный министр, не решится это сделать, то как же я-то решусь? Ты меня, Анюта, так расстроила, что я ночи спать не буду…
Слезы заглушили голос цесаревны, и она прижала к глазам платок. Этого было достаточно, чтобы и принцесса прослезилась.
– Милая тетя Лиза! Ну, прости меня, не обижайся…
– Я не памятозлобна, но мне было так больно, что ты меня супсонируешь (подозреваешь)…
Мир между ними был закреплен объятием и несколькими звучными поцелуями. Минуту спустя они, с влажными еще глазами, но с улыбкой на устах, вышли опять рука об руку к другим.
На другой день, 24 ноября, Елизавета Петровна была немало удивлена визитом своего лейб-хирурга в неурочно ранний час. Вид у него был такой разгоряченный, что она с усмешкой спросила, не заезжал ли он уже к Иберкампфу. Лесток был известный гастроном и один из самых усердных посетителей модного тогда ресторана Иберкампфа на Миллионной, где, впрочем, к услугам петербургских модников имелись также парижские парики и венские кареты.
– Да, ваше высочество, – пропыхтел Лесток, утирая фуляром струившийся у него со лба пот. – Я сейчас от Иберкампфа…
– Что ж, пришла свежая партия фленсбургских устриц?
– Теперь, ваше высочество, мне не до устриц… Я застал уже там нескольких знакомых гвардейских офицеров. Они встретили меня с полными бокалами:
– А, доктор! Пожалуйте сюда, пожалуйте. Мы пьем прощальную чашу.
– Прощальную чашу? Что это значит, господа?
– Это значит, что мы завтра выступаем в Финляндию, под предлогом, будто бы Левенгаупт подошел к Выборгу. Сейчас только получен приказ от имени правительницы.
– И это после всех вчерашних слез и поцелуев! – воскликнула цесаревна, гневно сверкая глазами. – Знаете ли, доктор, что принцесса уже советовала вас арестовать?
Лейб-хирург весь даже побледнел от испуга.
– Меня? Да за что, за что?
– За посредничество между мною и Шетарди. Надо решить что-нибудь теперь же.
– По соглашению с Шетарди?
– Нет, пока мы и без него обойдемся. Приезжайте ко мне вечером как бы на карточную партию. Будут только мои камер-юнкеры. Вместе все и обсудим.
Карточная игра у цесаревны в тесном кругу близких ей лиц не могла возбудить подозрения даже у тех из соглядатаев Остермана, которые сумели втереться в число прислуги елизаветинского дворца. Когда играющим подали чай и игра на время прекратилась, царственная хозяйка заговорила вполголоса:
– Все вы, господа, конечно, уже знаете, что моих гвардейцев удаляют завтра в Финляндию. Тогда я буду беззащитна и руки у врагов моих развязаны. Так вот, я хотела потолковать с вами, что теперь предпринять. Вам, любезный доктор, как старшему, принадлежит слово.
– В принципе переворот ведь уже решен, – начал Лесток. – Ожидалось только генеральное сражение со шведами, и если бы шведы одержали победу, то при их содействии, по мнению маркиза де ла Шетарди, не представилось бы уже затруднений устранить правительницу с Остерманом. Но наши войска, усиленные гвардией, могут теперь победить шведов…
– И слава Богу, если победят! – прервал лейб-хирурга Воронцов. – Вообще я, признаться, всегда был против этой комбинации маркиза, столь унизительной для нашей храброй армии.
– Но мы должны дорожить союзом с Швецией и Францией…
– Которые, поверьте, преследуют только свои собственные интересы.
– Пожалуйста, Михайло Илларионович, дай досказать доктору, – вмешалась тут цесаревна. – Продолжайте, доктор.
– На чем я, бишь, остановился? – заговорил снова Лесток. – Ах да, на перевороте. Предполагался он не ранее как во второй половине января. Но гвардия уходит, – и, как совершенно справедливо заметили только что ваше высочество, руки у врагов наших будут развязаны. Правительнице советовали уже арестовать меня, и если меня посадят в застенок, то я ни за что не отвечаю: один из ста, а то и из тысячи человек имеет настолько твердой воли, чтобы мужественно вынести пытку. Я чувствую уже на спине своей кнут, а под кнутом в чем не признаешься! Даже в том, чего вовсе и не было.
– Что это вы говорите, доктор! И как вам не совестно? – раздались кругом негодующие голоса.
– Эх, господа, господа! Вы люди молодые и не знаете человеческой натуры, а я сужу как старый врач. Если бы у любого из вас стали вытягивать на дыбе жилы, ломать кости, то в припадке умопомрачения, чтобы поскорей только избавиться от нестерпимых мучений, вы точно так же, пожалуй, рассказали бы такие вещи, которые вам и во сне не снились.
– Оставим, любезный доктор, ваши соображения о слабости человеческой натуры, – сказала Елизавета Петровна, заметив, как от откровенного мнения лейб-хирурга молодых придворных ее невольно покоробило. – Так что же вы предлагаете с своей стороны?
– Ускорить переворот.
– Вот это так! – подхватил с жаром Воронцов. – Завтра же преданная вашему высочеству гвардия уходит, и насколько времени – одному Богу известно. Таким образом, в нашем распоряжении остается всего одна ночь до утра. Обстоятельства нам в том отношении также благоприятствуют, что в эту самую минуту большой съезд у графа Головкина по случаю именин его жены, графини Екатерины Ивановны. Будет ужин, будут танцы. Не успеют гости разъехаться, как все будет уже окончено, и врагам нашим придется примириться с совершившимся фактом, вдобавок и Швеция, и Франция останутся с носом, что будет им за их интриги очень здорово.
– Ты, Михайло Илларионович, как человек военный, ни перед чем не оетановишься, – возразила цесаревна. – Но ты забываешь, что я – женщина, а предприятие это требует необычайной мужской отваги…
– Да кому и быть отважной, как не той, в жилах которой течет кровь Великого Петра! Верно ведь, господа?
– Верно! Воронцов, ваше высочество, совершенно прав! – подхватили братья, Шуваловы и принялись оба в свою очередь доказывать необходимость немедленного решения.
– А ты, Алексей Григорьевич, что скажешь? – обратилась цесаревна к молчавшему до сих пор Разумовскому.
– Крый, Маты Божа! Шо я тоби скажу, моя матусенька? – был ответ. – Боюсь я за драгоценную жизнь твою, как станешь деклеровать себя на царство, нехай Бог тебя милуе: пойдет стрельба, кроволитие…
– Да, господа, – сказала Елизавета, – я сама не выношу вида крови. Отвечаете ли вы мне за то, что не прольется ни капли крови?
– Примем к тому все меры, ваше высочество, – уверил Воронцов. – Я сам упрежу гвардейцев.
Во второй половине своего тайного совещания заговорщики наши перешли с французского языка на русский. Поэтому Лесток, высказавший уже определенно свое мнение, не принимал участия в дальнейшем разговоре. Достав из своей записной книжки карандаш, он рисовал что-то сперва на одной игральной карте, потом на другой.
– А доктору нашему и горя мало, – заметила цесаревна. – Занимается картиночками!
– Угодно вашему высочеству взглянуть на эту картинку? – сказал Лесток, подавая ей первую карту. – Вот что ожидает вас, если вы не решитесь сейчас же.
На карте была изображена легкими контурами, но схоже, сама цесаревна с обрезанными волосами и в иноческой одежде, среди нескольких других монахинь.
– Этого никогда не случится! – воскликнула она и скомкала в руке карту.
– Так вы мало еще знаете Остермана и принца-супруга. Принц прямо-таки высказал, конечно, со слов Остермана, что вы не первая русская женщина, которую заточили в монастырь. А вот что предстоит вам, если вы не будете колебаться, – продолжал хирург-художник, подавая второй рисунок. – От вас самих зависит-выбирать то или другое.
На этом рисунке Елизавета была представлена восседающей на престоле в короне и порфире, со скипетром в руке, и окруженной ликующим народом. Решимость великого родителя блеснула в глазах дочери Петра.
– Так вы, господа, все за немедленное действие? – спросила она, глубоко переводя дух, и на общий утвердительный ответ набожно перекрестилась. – Значит, будем действовать! Господь нас не оставит.
Воронцов наклонился к Разумовскому и стал с ним о чем-то шептаться.
– Оце добре, – согласился Разумовский.
– Да вы о чем это, господа? – спросила цесаревна.
– К Зимнему дворцу ваше высочество должна самолично повести деташемент38 преображенцев, а для сего вам придется побеспокоить себя в их казармы, – объяснил Воронцов. – Но если бы среди ночи было приказано заложить для вас ваш придворный экипаж, то об этом сразу узнали бы здесь многие из нижней прислуги, а уверены ли вы, что в вашем дворце нет ни одной души, подкупленной Остерманом?
– Кто может отвечать теперь за всех своих людей!
– Так не разрешите ли вы мне повезти вас в моих собственных санях?
– А в своем кучере ты, Михайло Илларионыч, совсем уверен?
– Вот об этом-то мы и толковали сейчас с Разумовским. На облучок мы посадим самого верного человека, на которого мы оба с ним полагаемся, как на самих себя.
Надо ли говорить читателям, кто был тот верный человек?