Глава двадцать восьмая. Переворот 25 ноября 1741 года
Момент для государственного переворота был выбран как нельзя более удачно. Правительница и принц-супруг, убаюканные тем, что на следующий день вся враждебная им гвардия будет уже за пределами Петербурга, отправились преспокойно ко сну. Не пользовавшийся благорасположением принцессы первый кабинет-министр, граф Остерман, со своей стороны был крайне доволен, что раз-то хоть предложенная им радикальная мера – удаление гвардии – беспрекословно приводится в исполнение. Чтобы доказать своему антагонисту, графу Головкину, что он не прочь первый протянуть руку примирения, Остерман не отказался прибыть к нему на семейное торжество – именины его супруги, графини Екатерины Ивановны, к которой ведь, благодаря ее родству с царствующим домом39, съехались и другие русские вельможи, и все представители иностранных держав. Сам Головкин, однако, как назло, не был в состоянии оценить такую любезность своего товарища по кабинету: несколько ночей уже он провел без сна вследствие мучительных подагрических болей и мигрени. После же всех дневных передряг из-за спешного выступления гвардейских полков нервы его до того расходились, что он не вышел даже к гостям из спальни. Гостям его тем менее могло прийти в голову, что они веселятся здесь в последний раз, празднуя как бы тризну хозяев.
Из «Записок» былого бироновского полицеймейстера, а в данное время сенатора, князя Якова Петровича Шаховского, видно, что «все комнаты, окроме той, где сожаления достойной хозяин, объятый болезнями, страдал, наполнены были столами, за коими как в обеде, так и в ужине более ста обоего пола персон, а по большей части из знатнейших чинов и фамилий торжествовали, употребляя во весь день между обеда и ужина, также и потом в веселых восхищениях танцы и русскую пляску с музыкою и песнями, что продолжалось до 1-го часа за полночь, по домам разъехались».
Сам автор «Записок», как свой человек, временами «делал компанию хозяина, одному в своей комнате с болезнями борющемуся», по разъезде же гостей зашел еще раз проститься, и хозяин «слабым голосом, но весьма ласковыми словами» благодарил его и пожелал ему «скорее в дом свой ехать благополучно к успокоению».
Ни тот, ни другой, очевидно, нимало не подозревали готовившегося исторического момента.
Между тем в 12 часу ночи во дворец цесаревны явились посвященные в дело Воронцовым семь человек преображенцев из гренадерской роты, то есть самых рослых молодцов целого полка. Войдя к ним, Елизавета обратилась к выступившему вперед сержанту:
– А! Это ты, Грюнштейн? Что же вам, дети мои, нужно?
– А мы за тобой, матушка, – отвечал Грюнштейн. – Собирайся! Время дорого.
Несмотря на принятое уже раньше решение, цесаревну взяло опять как будто раздумье.
– Чего тут, матушка, еще раздумывать! – настаивал бравый сержант. – Не пойдешь доброй волей, так ведь мы уведем тебя силой!
– Да что-то страшно мне…
– С нами тебе чего страшиться? Мы за тебя, матушка, рады наши головы сложить! – в один голос уверили все семь человек.
Цесаревна была растрогана.
– Обождите тут минутку, – сказала она и вышла, чтобы помолиться у себя перед образом Спасителя.
Как узнали впоследствии ее приближенные, она дала себе при этом клятвенное обещание никогда в жизни не подписывать смертного приговора.
Окончив молитву, она взяла крест и вышла опять к ожидавшим ее гренадерам.
– Поклянитесь мне, дети мои, на сем кресте, что будете служить мне верой и правдой.
Те поочередно приложились ко кресту, повторяя один за другим:
– Клянусь!
– Когда Бог явит Свою милость нам и всей России, я не забуду вашей верности, – сказала Елизавета. – А теперь ступайте и соберите роту во всей готовности и тихости, чтобы не было алярма. Сама я немешкотно за вами приеду.
Самсонов был немало удивлен, когда тем же вечером Разумовский, возвратясь домой от цесаревны, вызвал его к себе и велел ему ровно в полночь быть у Воронцова.
– Письмо отнести? – спросил он.
– Нет. Там Михайло Илларионович на месте тебе уже скажет, какая в тебе треба.
С последним боем полуночного часа Самсонов входил к Воронцову.
– Ну, Григорий, твой час настал, – объявил ему Воронцов. – Ты вздыхал ведь все по воле…
Сердце в груди у Самсонова екнуло.
– Цесаревна дает мне вольную?
– Погоди, не торопись. Волю свою ты должен еще заслужить. Ведь править лошадьми ты не разучился?
– Помилуйте! Разве любимой забаве своей можно разучиться?
– Ну, вот. Так через час времени ты повезешь нашу матушку цесаревну…
– К Зимнему дворцу! – подхватил Самсонов с сияющими глазами.
Воронцов опасливо огляделся.
– Ч-ш-ш-ш! Громко таких вещей не выговаривают. Кучер мой третьего дня отпросился к жене в деревню. Конюх же править парными санями еще не мастер. Так вот на сей раз ты будешь у меня за кучера.
– Не знаю, как и благодарить вас, Михайло Ларивоныч…
– Долг платежом красен. Надеюсь, ты нас с цесаревной не вывалишь из саней?
В ответ Самсонов только улыбнулся.
Таким образом во втором часу ночи к елизаветинскому дворцу на Миллионной из-за угла со стороны Царицына луга подъехали парные сани, в которых сидел Воронцов, а на облучке Самсонов в кучерском платье. У подъезда ожидали уже другие парные сани. Воронцов вошел во дворец, а немного погодя оттуда показалась цесаревна с немногими приближенными. В сани к Самсонову села сама Елизавета вместе с Лестоком, на запятки вскочили Воронцов и один из братьев Шуваловых.
– На Кирочную к Преображенским казармам! – вполголоса приказал Воронцов Самсонову – и сани полетели.
При повороте Самсонов заметил, что и другие сани с остальной свитой несутся за ними.
Сколько раз ведь он правил так лошадьми, но теперь ему сдавалось, что он летит вольной птицей не только к своему собственному счастью, но и везет с собой всю судьбу, все счастье России.
Вот он завернул на Кирочную, а вот и Преображенские казармы, состоявшие тогда из нескольких деревянных строений. У главного здания в ожидании своей «матушки» стояла толпа гренадер. В числе их был и барабанщик. Завидев «матушку», он забил было тревогу. Лесток выскочил из саней и кинжалом перерезал кожу на его барабане. Часть гренадеров разбежалась по соседним домам сзывать товарищей, а остальные, ликуя, проводили цесаревну к себе в казармы.
Как охотно последовал бы за ними и Самсонов! Но лошадей ему не на кого было оставить, да его туда и не пустили бы. Впоследствии уже узнал он подробности, о которых будет сейчас рассказано.
Офицерство Преображенского полка, не имея казенных квартир, жило по частным домам в центре города, в казармах же дежурило по очереди. В эту ночь единственный дежурный офицер спал в дежурной комнате главного здания сном праведных, ничего не чая, почему в столовую этого здания, куда вошла цесаревна, стеклись одни нижние чины.
Когда от нее приняли шубу, она оказалась в латах, а рука ее опиралась на трость, как на саблю. Поводя кругом орлиным взором, она спросила:
– Ребята! Вы знаете, чья я дочь?
В ответ загудел хор голосов:
– Как не знать, матушка! Ты родная дочь незабвенного царя Петра Алексеевича.
– Так вы все идете со мною?
– Все идем, матушка! Веди нас против твоих недругов, мы всех их перебьем!
В голосе и чертах лица воспламененных воинов было столько неистового зверства, что в искренности их намерения перебить недругов нельзя было сомневаться.
– Если вы так жестоки, то я не пойду с вами, – объявила цесаревна. – Убивать я никосо не позволю. Но если вам самим пришлось бы умереть, готовы ли вы отдать жизнь за меня?
– Готовы, матушка, все готовы!
– Помолимся же вместе Богу, чтобы Он не отвернулся от нас.
Все, по ее примеру, опустились на колени. Поцеловав бывший у нее крест, она дала торжественную клятву:
– Клянусь перед Всевышним Богом умереть за вас! Клянетесь ли вы точно так же умереть за меня?
– Клянемся! – был единодушный ответ.
– Идем же, и пусть каждый из нас думает лишь о том, что делает это для счастья своего отечества.
Поднялся такой шумный радостный гомон, что проснулся наконец и безмятежно спавший рядом в дежурной комнате молодой офицер. Протерев глаза, он вбежал к своим подчиненным с обнаженной шпагой. Но при виде цесаревны он остановился как вкопанный.
– Вы, сударь, арестованы, – объявил ему Воронцов, отнимая у него шпагу. – Извольте возвратиться в дежурную и не выходите оттуда, пока вас не выпустят из-под ареста.
Цесаревна, приказав на всякий случай разрезать кожу на всех барабанах, вышла со своими спутниками опять на улицу и села в сани.
– На Невскую першпективу и к Зимнему дворцу! – крикнул Воронцов Самсонову, вскакивая сам на запятки.
– Только потише, братец, потише, – добавила от себя Елизавета, – а то мои молодцы-гренадеры за мною не поспеют.
– Не бойсь, матушка, – весело отозвались окружающие сани гренадеры. – Бегом за тобой поспеем хоть на край света!
Еще в казармах Воронцов отдал необходимые приказания унтер-офицерам, и теперь дорогою от роты в триста гренадер отделялись небольшие отряды в 20, в 30 человек, чтобы произвести на дому аресты главарей немецкой партии: Остермана, Головкина, Левенвольде, а также старика Миниха, который в силу присяги, данной им правительнице, чего доброго, помешал бы еще успешному окончанию предприятия.
Когда сани цесаревны с Невской перспективы выехали на Дворцовую площадь, площадь оказалась совершенно пустынной, и покрывавшая ее снежная пелена едва освещалась мерцавшими в отдалении масляными фонарями около Зимнего дворца. Чтобы не возбудить подозрения дворцовой стражи, Елизавета вышла из саней и пошла пешком. Но глубокий снег и женское платье замедляли ее шаги.
– Так, матушка, мы не скоро доберемся, – заметили ей гренадеры. – Поторопись маненько!
Когда же она, при всем старании, не могла приноровиться к размашистому шагу рослых молодцов, двое подняли ее на руки и донесли так до дворца. Четверо караульных у главного входа, окоченев на морозе, не успели прийти в себя, как были обезоружены. В самой же караульне как солдаты, так и их начальники поголовно спали. Когда гренадеры растолкали спящих и объяснили, что вот-де перед ними матушка-цесаревна, те спросонок не могли вначале даже сообразить, в чем дело.
– Не бойтесь, друзья мои, – заговорила Елизавета. – Хотите ли служить мне, как отцу моему и вашему служили? Вам ведомо, каких я нужд натерпелась и еще терплю от немцев, сколько терпит от них и весь наш русский народ. Освободимся от наших мучителей!
Тут солдаты ее поняли и отвечали единогласно:
– Давно мы этого дожидались, матушка, и что повелишь, то и сделаем!
Офицеры же нерешительно переглядывались, а один из немцев вздумал было призывать подчиненных к долгу службы. Но ему не дали договорить. Один гренадер повалил его на пол и тут же приколол бы штыком, не отклони сама цесаревна штык его в сторону.
– Замкнуть этих господ в их комнате! – приказала она. – Занять все лестницы и выходы, а принца и обер-гофмейстера принцессы взять под стражу! Сама я иду к принцессе. Десять человек за мной!
И впереди десяти гренадер будущая императрица поднялась во второй этаж, где находились собственные апартаменты правительницы. Подойдя к двери спальни, Елизавета нашла ее только притворенной. Дверь растворилась без всякого шума. Погруженные в мирный сон, Анна Леопольдовна и Юлиана Менгден, спавшая в последнее время при ней, очнулись только тогда, когда над ними раздался голос цесаревны:
– Пора вставать, принцесса!
Та в первую минуту была только озадачена:
– Как! Это вы, тетя Лиза?
Но тут взор ее упал на стоящих на пороге гренадер, и вдруг все ей стало ясно. Глаза ее наполнились слезами, и, сложив руки, она начала умолять не делать зла ее малюткам.
– Ни им, ни вам самим ничего не будет, – уверила ее цесаревна.
– Так вы не разлучите меня с ними?
– Нет, они останутся при вас.
– А Юлиана? Я без нее жить не могу!.. Пожалейте меня!.. Оставьте ее тоже мне…
– Хорошо. Теперь вставайте, только поскорее. Я беру вас к себе.
Сама Елизавета вместе с принцессой села в одни сани, двое других саней были поданы для арестованных между тем принца Антона-Ульриха и Миниха-сына и для Юлианы, Лили и Юшковой с двумя младенцами принцессы. По прибытии всех в елизаветинский дворец маленький Иоанн Антонович, проснувшись, расплакался. Цесаревна взяла его на руки и стала целовать.
– Бедняжечка! Ты-то ни в чем не виновен, виноваты во всем твои родители.