Глава тридцать первая. «Ну, подумайте!»
Наступил и великий день 30 ноября, орденский праздник Андрея Первозванного.
На Самсонова напало опять сомнение.
«После литургии посыплются монаршие милости высоким придворным чинам, – думал он про себя. – Какое ж тут дело государыне до нас, мелкоты?»
Дома ему, однако, не сиделось, и в ожидании окончания службы в придворной церкви он отправился к Зимнему дворцу.
На дворцовой площади растянулся ряд карет. В разных местах, по случаю лютого мороза пылали костры. Около толпились кучера, продрогшие на своих козлах. Проходя мимо костра, он расслышал такую фразу:
– Тихомолком, поди, увезли, чтобы лишнего, значит, шуму в городе не было. Скатертью дорога!
– Кого увезли, братцы? – спросил, подходя, Самсонов.
– А бывшую правительницу, – отвечал один.
– Со чады и домочадцы, – добавил другой.
Самсонова точно обухом по голове хватило, он даже пошатнулся.
– Когда ж их поспели увезти?
– А нонче, бают, в два часа утра.
Далее он уж не спрашивал, боясь услышать, что в числе увезенных «домочадцев» была и его зазнобушка.
«Михайло Ларивоныч, наверно, все доподлинно знает, ужо у самого спрошу…»
И со слабым лучом надежды он поплелся восвояси, а под вечер завернул опять на квартиру к Воронцову. Тот еще не возвращался из дворца. Наконец раздался резкий звонок, и Самсонов бросился в переднюю отпереть дверь.
– А, Григорий! Ты уже здесь? – весело заговорил входящий. – А я только что хотел за тобой послать. Полюбуйся-ка на меня.
Он повернулся спиной к огню и хлопнул себя по пояснице.
Там красовался на светло-голубой розетке длинный золотой ключ.
– Да это камергерский ключ! – заметил Самсонов. – Вы пожалованы в камергеры?
– И я, и братья Шуваловы, и Разумовский. Обещана нам также малая толика из конфискованных поместьев. Желаешь ты, братец, быть тогда в моем новом поместье управляющим?
– Как не желать!
– Так считай себя уже у меня на службе; прижимать я тебя не буду и жалованьем не обижу. Но хотел я тебя видеть теперь не за этим. Нынче во дворце бал. Ты поедешь со мной и можешь надеть мой новый синий кафтан. Мы с тобой ведь одной комплекции.
– А для чего мне ехать, сударь?
– Благоверная государыня-царица, думается мне, допустит тебя к безмену и поднесет тебе также золотое яблочко на серебряном блюдце.
Надежда в сердце у Самсонова готова была опять вспыхнуть ярким пламенем.
– Михайло Ларивоныч, скажите мне одно: Лизавета Романовна, значит, еще здесь и не уехала с принцессой?
Воронцов с трудом подавил улыбку и отвечал с притворно рассеянным видом:
– Лизавета Романовна? Гм… Признаться, я о ней и не справлялся, не до того мне, братец, было.
– Наверное вы знаете! Не мучьте меня, Бога ради, скажите!
– Будем вместе во дворце, там и справимся. А теперь примерь-ка кафтан.
Так-то к началу придворного бала в восемь часов вечера из подкатившей к главному крыльцу Зимнего дворца двухместной кареты вслед за Воронцовым вышел и Самсонов в воронцовском, с иголочки, синем кафтане. В вестибюле они застали уже лейб-хирурга Лестока, охорашивавшегося перед зеркалом.
– Новому камергеру земной поклон! – приветствовал он Воронцова с преувеличенно почтительным поклоном. – А о нас, грешных, так и забыли?
– Не совсем, – отвечал Воронцов. – Скоро и вас мы будем иметь честь поздравить.
– О! С чем?
– Пока это тайна.
– Какие уж тайны между такими приятелями, как мы с вами? Шепните мне на ушко.
– Разве что на ушко. А дальше вы не перескажете?
– Ни-ни.
И Воронцов наклонился к его уху. По всему широкому лицу Лестока расплылась блаженная улыбка. Он обеими руками потряс руку приятеля.
– Вот это так! Ну, спасибо вам, добрейший мой. Никогда вам этого не забуду.
Какая награда ожидала лейб-хирурга, Самсонов тогда так и не узнал, да нимало этим и не интересовался. Впоследствии уж, когда вышла награда, оказалось, что Лесток сделан первым лейб-медиком с чином действительного тайного советника, а также главным директором медицинской канцелярии и медицинского факультета с жалованьем в семь тысяч рублей.
– А слышали ли вы, дорогой друг, – продолжал словоохотливый Лесток, – что у маркиза де ла Шетарди была уже депутация от гвардейцев благодарить за то, что он давал ее величеству такие добрые советы? Со своей стороны маркиз напоил их шампанским, ну, а они, по русскому обычаю, давай с ним обниматься, целоваться, кричать виват за свою государыню и за его короля. Дипломатический механизм, как видите, опять заведен. А правда ли, скажите, – продолжал болтун, понижая голос, – правда ли, будто Салтыкову дана еще секретная инструкция?
– Какому Салтыкову? – спросил Воронцов.
– Тоже ведь дипломат! Хе-хе-хе! – засмеялся Лесток и похлопал его дружески по спине. – Про какого Салтыкова может быть теперь и речь, как не про того, который сопровождает брауншвейгцев за границу.
– Если дана секретная инструкция, так как же мне-то знать?
– Еще бы! А в дополнение к той секретной инструкции дана ему еще будто бы секретнейшая.
– В самом деле?
– Да, и такого содержания, чтобы он не торопился, а делал в дороге растяги дня на два, на три. С какой целью, спрашивается? Не затем ли, чтобы вернуть с пути всю фамилию и отправить в места российские не столь отдаленные?
– Тише, доктор! Вы забываете, что у стен здесь есть уши.
Действительно, и по лестнице, и у каждой двери парадных покоев дворца торчали придворные камер-лакеи, раболепно преклонявшиеся перед этими двумя общепризнанными любимцами молодой царицы.
– Иди-ка за мной, – сказал Воронцов следовавшему по пятам его Самсонову и провел его боковой анфиладой в отдаленную горницу. – Тут и подожди.
Ждать Самсонову пришлось довольно долго. Издали доносился сперва смутный гул от многоголосого говора и шарканья ног. Потом этот гул покрыт был гармоничными звуками оркестра. Бал начался, по обыкновению, английским променадом, который сменился затем французским контрдансом. А Самсонов в своем уединении слонялся из угла в угол, временами лишь останавливаясь перед той или другой из украшавших стены масленых картин. Но, глядя на картины, он их словно и не видел. В голове у него перекрещивались всевозможные и невозможные предположения о том, для чего его сюда вызвали, а потом всплывала вдруг секретнейшая инструкция генералу Салтыкову.
Тут послышались шаги, и через комнату прошел из одной двери в другую камер-лакей.
– Постой, любезный! – остановил его на пороге Самсонов. – Не знаешь ли, что делает теперь государыня?
– Что делает государыня? – повторил тот, свысока озирая вопрошающего, как бы соображая, отвечать ли ему вообще. Потом с подобающим своему званию достоинством промолвил:– Ее величество изволили пройтись в аглицком променаде с маркизом Шетарди, а теперича сели за карты с тремя другими послами: Финчем, Мардефельдом да Ботта.
Молвил – и проследовал далее.
Протекло еще с полчаса – для Самсонова полвечности, когда приближающийся шелковый шелест заставил его быстро обернуться.
«Вот оно!»
В дверях показалась сама императрица в сопровождении своей фрейлины-кузины и ее жениха. Самсонов низко склонился и замер.
В роскошном светлом бальном наряде, с бриллиантовой диадемой на высокой, посыпанной пудрой прическе, с веером, как с магическим жезлом, в руке и с чарующей улыбкой на устах, вся олицетворение здоровья, красоты и изящества, она представлялась ему неземным видением, сказочной волшебницей, от воли которой зависело даровать ему все, о чем бы он когда-либо ни мечтал.
– Здравствуй, Самсонов, – заговорила она, заговорила так милостиво и просто, точно не была повелительницей многомиллионного народа, а он одним из самых скромных ее подданных. – Я тебя еще не поблагодарила. Не думал ли уж ты, что я оставлю тебя без всякой награды?
– Я имел счастье возить ваше величество. Это для меня самая дорогая награда, – отвечал Самсонов.
– Для тебя, но не для меня. Ты наравне с молодыми гренадерами помог мне в достопамятную ночь добраться до Зимнего дворца. Награды моим гренадерам выйдут не раньше Нового года. Тебе же, сказывали мне, очень уж к спеху (шутливая усмешка заиграла на лице царственной волшебницы). Так вот, я решила теперь же сверстать тебя с ними в награде40. От поместья, которое я подарила Михаиле Илларионовичу на свадьбу его с моей любезной сестрицей, я отрезала для тебя небольшую усадебку, дабы, управляя тем поместьем, ты мог жить по соседству и своим собственным домком. А дабы и всему будущему потомству твоему жилось столь же вольготно, я жалую тебя потомственным дворянством.
– Ваше величество наградили меня превыше всяких заслуг…
– Теперь, Аннет, твоя очередь, – сказала государыня.
Когда он тут поднял голову, она с Воронцовым выходила уже. Осталась одна Скавронская.
– Идем со мной, – предложила она ему и пошла вперед.
«Нет, нет, этого же быть не может…» – говорил себе Самсонов, следуя за ней, а у самого от ожидаемого несбыточного счастья сердце сладко ныло и голова кружилась.
Но несбыточное оказалось возможным. Они вошли в собственный будуар Скавронской, слабо освещенный висящим с потолка розовым, матового стекла, фонарем. Сквозь розовый полумрак Самсонов различил лишь стройную женскую фигуру, которая при входе их быстро поднялась с диванчика, но на полпути, как и он сам, приросла к полу.
– Что, деточки, не узнаете уже друг друга? – спросила Скавронская. – Познакомьтесь опять, не буду мешать вам.
И она удалилась, неслышно притворив за собою дверь.
Недаром назвала она их деточками. Как двое малюток, которым приходится в первый раз свести знакомство, они стояли друг против друга, не зная, с чего начать. Самсонов первый нарушил молчание.
– Вы еще здесь, Лизавета Романовна? А я было уже думал, что вас увезли…
– И увезли бы, если бы… – тихим голосом начала тут и она, не поднимая на него глаза, но, смутившись, поспешила на полуфразе заговорить о другом. – Ах, вот что, Гриша, скажи, был ты у Ломоносова?
– Был. Что это за умная голова! Что за душа-человек! Он достал мне из академии разных хороших книг…
– Чтобы сделать из тебя тоже ученого?
– Нет. «Не всем быть учеными, – говорил он мне, – матушке-России нужны также и деловые люди». А так как у меня больше всего склонности к деревенскому хозяйству, то и книг он раздобыл мне по этой же части.
– А где ж ты займешься опять своим деревенским хозяйством? Не в Лифляндии же?
– Зачем в Лифляндии, когда Михайло Ларивоныч делает меня управляющим своим новым поместьем да когда рядом у меня будет и своя собственная усадебка.
– Господи, как я за тебя рада! Но кто же и когда подарил тебе эту усадьбу?
– А сейчас вот только государыня императрица.
– И дала тебе также вольную?
– Не только вольную, но возвела меня и в потомственные дворяне.
– Правда? Теперь тебе, Гриша, кажется, желать уж нечего…
– Окроме одного, главного, Лизавета Романовна…
Он не договорил. Она подняла на него глаза, и взоры их встретились. Тут она поняла и, чтобы скрыть свое замешательство, спросила:
– А что твоя рука? Я все не могу забыть, что тебя тогда ненароком укусила.
– Она давно зажила.
– Покажи-ка.
На руке у него оказался только маленький белый рубец. Не успел он отдернуть руку, как Лили прижала губы к этому рубцу.
– Что вы делаете, Лизавета Романовна! – вскричал Самсонов.
– Теперь совсем заживет! А в деревне у себя один ты не соскучишься?
– До смерти соскучусь.
Она протянула ему обе руки.
– Так я поеду с тобой. Но дворянство твое, знай, ни при чем. Ты и так был мне всегда люб, и я пошла бы за тебя даже за крепостного…
Когда немного погодя Самсонов вышел из дворца на свежий воздух, он был как в хмельном чаду. Без определенной цели пошел он бродить по двадцатиградусному морозу. Будь тридцать, сорок градусов – внутренний жар в нем и тогда не остыл бы. Ему надо было во что бы то ни стало поведать кому-нибудь о свалившейся на него с неба благодати. Но кто поймет его? К Ломоносову ночью не толкнешься. Разве завернуть к старику Ермолаичу?
Немало удивился тот, когда в полночную пору к нему ворвался его прежний юный товарищ. Но когда старик узнал еще от него про царские милости да про его предстоящую женитьбу на родовитой баронессе и писаной красавице, он руками развел:
– Вот счастливчик-то! Ну, подумайте! И что же, ты повел себя с нею заправским женихом, обнял ее и расцеловал? Аль не дерзнул, духу не хватило?
Счастливчик в ответ смущенно только улыбнулся.
– Так что же, сказывай.
– Я вот что скажу тебе, старина, – признался тут Самсонов. – Стой тогда позади меня палач с отточенным топором, чтобы мне сейчас голову срубить за мою продерзость, я точно так же обнял бы, расцеловал бы ее крепко-накрепко, мою ненаглядную и желанную!
– Ну, подумайте!