Глава 9
Мы исследовали весь первый этаж замка и в изнеможении опустились на покрытый истлевшей тканью диван. Филипп закурил и предложил мне сигарету. Я отказался.
Это место не покидали в спешке – всё внутреннее убранство заботливо укутано некогда белоснежными простынями и отрезами ткани. Даже картины попытались уберечь от досадного влияния времени, но, кажется, хозяева сюда так и не вернулись. Всё вокруг пропахло тленом и пылью, я могу только догадываться, сколько десятков лет здесь не было людей.
Чехлы на креслах истлели, обивка под ними источена молью и насекомыми, предпочитающими ткани дерево. Стены потемнели, в углах от сырости завелась чёрная плесень. Находиться здесь не страшно, скорее неуютно и немного больно – что-то подсказывает мне, что ничего хорошего с обитателями замка не произошло.
– Осмотрим второй этаж? – Предложил я, поднимаясь с дивана.
– Нет, – Филипп бросил взгляд на пыльное окно, – такие существа любят быть поближе к земле.
Озабоченный собственным страхом я успел забыть за кем мы сюда явились.
– Нужно найти вход в подвал. У нас почти не осталось времени.
– Что будем делать, если не успеем до заката? – Я едва поспеваю за уверенно шагающим громилой.
– Пойдём наверх, забаррикадируем дверь и будем молиться, – серьёзно ответил он.
– Надеюсь, это шутка?
– По-твоему, я часто шучу?
Вопрос риторический.
Мы вышли в просторный холл, я снова затаил дыхание глядя на огромную лестницу из тёмного дерева. Когда-то давно, должно быть, она была отполирована до блеска и по ней спускались счастливые владельцы замка.
С потолка свисает старая люстра. Она едва заметно раскачивается, словно наверху гуляет сквозняк.
– Пошевеливайся, – нетерпеливо крикнул Филипп, – хватит тратить время, которого у нас нет!
Пусть его характер оказался куда лучше, чем мне казалось в Лондоне, он всё ещё невыносим.
Филипп почему-то решил, что дверь, ведущая в подвал, должна быть на кухне, тогда как мне казалось, что она находится в одном из коридоров первого этажа. Громила отмёл мои предположения грубым жестом и потопал к небольшой лесенке, спрятанной от посторонних глаз за фальшивой каменной стеной. Нужно будет спросить откуда у него такие обширные познания в области древних замков.
Кухня произвела на меня удручающее впечатление. Люди, ответственные за порядок, своё дело знали – вся посуда убрана в ящики, менее хрупкая утварь осталась на настенных полках. Очаг забит невесть откуда взявшейся листвой и грязью, над ним всё ещё висит старый почерневший котёл. На длинных столах лежит толстый слой пыли, с потолка свисает паутина, превратившаяся из тонкого кружева в неопрятные серые лохмотья.
Мне почудилось какое-то движение, я резко обернулся, но мой взгляд упёрся в тяжёлую деревянную дверь.
– Что там? – Филипп с любопытством уставился на меня.
– Мне показалось… Нет, я уверен, что мы не закрывали за собой дверь, – сказал я.
– Сквозняк, только и всего.
В голосе громилы я уверенности не услышал, да и его маленькие злобные глаза на мгновение расширились, когда он услышал мои слова. Он тоже знает, что закрыть такую дверь можно только как следует поднажав, ветру это не под силу.
– Ищи дверь, – скомандовал Филипп. – Она должна быть где-то здесь.
– Откуда такая уверенность?
– Ищи молча.
У евреев есть легенда о големе. Один из раввинов оживил каменного истукана с помощью тетраграмматона, чтобы защитить свой народ. Существо просыпается каждые тридцать три года и верно служит хозяину.
Вспомнил я об этом глядя на широкую спину Филиппа. Буду надеяться, что его всё-таки родила женщина, а не слепил из крови и глины Коллекционер.
Через крошечное окошко под потолком в кухню проникли алые лучи заходящего солнца. Мне стало сильно не по себе, но я сумел сдержать малодушный порыв и не сбежал. Наоборот, сжал зубы и принялся ощупывать стены с ещё большим упорством. Где-то ведь должна быть эта проклятая дверь?!
Разозлившись, я пнул высокий горшок, пол под ногами содрогнулся, послышался характерный звук трения камня о камень.
Филипп подскочил ко мне, схватил за грудки и встряхнул.
– Как ты это сделал?
– Я просто пнул…
Горшок наклонился в сторону и замер, отказываясь повиноваться законам физики, по которым он должен был упасть и расколоться. Громила присел и осторожно надавил на испещрённый трещинами бок огромной ладонью. В то же мгновение две плиты опустились, открыв тёмный спуск.
– Кажется, хозяева не хотели, чтобы подвал кто-то нашёл, – заметил я.
– Как хорошо, что их здесь нет, – откликнулся Филипп.
Мы замерли на краю скрытой лестницы, вглядываясь в непроницаемую черноту. Через несколько минут мне снова померещилось какое-то движение, но на этот раз я не обернулся. Внутренний голос подсказал мне, что я совсем не хочу увидеть то, что может стоять за моей спиной.
– У нас почти не осталось времени, – тихо сказал я.
– Знаю, – прорычал Филипп. – Нужно…
Из темноты донёсся отчётливый звук. Я вздрогнул и весь обратился в слух. Такое чувство, что там, внизу, кто-то двигает тяжёлый каменный предмет, волочит его по полу.
Звук резко оборвался.
– Наверх, – скомандовал Филипп.
– Что? Но мы…
– Наверх, быстро!
Он крепко схватил меня за запястье и поволок прочь из кухни. Я попытался вырвать руку из его пальцев, но услышал, – клянусь! – услышал шаги за спиной. Меня прошиб холодный пот.
Филипп в три прыжка добрался до лестницы и, перешагивая через две ступеньки, устремился к галерее второго этажа. Я, лишённый возможности выбирать, бежал за ним, стараясь не отставать, чтобы не лишиться руки. Могу поспорить, что он скорее оторвёт её, чем отпустит.
Мы ворвались в первую попавшуюся комнату, Филипп захлопнул дверь, кинул рюкзак на пол и принялся копаться в нём.
– Что это? – Я удивлённо уставился на небольшой пучок сухих цветов в его руке.
– Чеснок, – серьёзно ответил громила и принялся раскладывать его под дверью. – На, возьми. Положи на подоконник.
Я взял протянутый пучок сухоцветов и с сомнением покрутил его в пальцах.
– Но ведь мы на втором этаже, под нами пропасть. Зачем…
– Каким образом ты дожил до этого момента – вот самая большая загадка человечества, – злобно прошипел Филипп. – Положи проклятые цветы на подоконник!
Внизу раздался грохот – кто-то распахнул дверь с такой силой, что она врезалась в стену. Я замер, боясь пошевелиться. Филипп громко дышит, но продолжает раскладывать чеснок. Он взглянул на меня и нетерпеливо мотнул головой в сторону окна.
Стараясь ступать как можно тише, я подобрался к подоконнику и начал подтыкать цветы под рассохшуюся раму. От волнения пальцы стали деревянным и совсем не слушаются, но отчего-то мне стало казаться, что сейчас нужно слушаться Филиппа во всём, даже если мне это не нравится. В замке что-то есть, и оно наверняка попытается найти нас.
Залаяли собаки. Я удивлённо уставился в окно, но ничего не увидел из-за слоя грязи и пыли. Филипп бесшумно подошёл ко мне и прошептал:
– Не верь тому, что слышишь.
– Что это значит? – Так же тихо спросил я.
– Мистер Морган, должен признать, что вы удивительно глупый человек для вора.
– Я Ловец.
– Ты вор, – повторил Филипп. – Имей мужество признаться в этом хотя бы себе. Ты дочитал дневник, который я передал тебе в гостинице?
Я нехотя покачал головой.
– Так Орден учит вас готовиться к делу? – Громила хмыкнул. – Всегда знал, что Ловцы бесполезны.
– Ты был Охотником, – вдруг понял я. – Как же я раньше не догадался!
– Ш-ш-ш! – Филипп пихнул меня в живот, и я едва не вскрикнул от неожиданности. – Если не хочешь умереть здесь, прекрати орать.
Стоило нам замолчать, как я начал слышать странные шорохи. Могу поклясться, что прямо за дверью что-то происходит – мне кажется, что там что-то дышит, вздыхает и стонет. Волосы на моём затылке зашевелились, мурашки поползли по спине.
Ещё пара минут и комната погрузится в кромешную темноту – солнце почти зашло.
Филипп присел на корточки и сложил руки в молитве. В его ладонях я разглядел чётки.
Последние лучи солнца пробились сквозь грязное стекло и осветили стены, обитые некогда дорогими деревянными панелями и синей тканью. На скрытой под балдахином кровати лежит покрывало того же оттенка.
Солнце опустилось за пики Карпат, в комнате стало темно. Мне пришлось присесть рядом с Филиппом – простоять всю ночь на ногах не под силу даже этому голему. Он тихо шепчет молитву.
Снова залаяли собаки. Где-то открылась дверь, ветер, ворвавшись в замок, принялся стенать под потолком. Его скорбный плачь разнёсся по пустым комнатам и эхом отразился от каменных стен. Псы на улице ответили ему воем.
– Вы не верите в Бога, верно, Морган? – Спросил Филипп.
– Не верю, – ответил я, но без обычной уверенности.
– Тогда взгляните в окно и постарайтесь объяснить это с помощью науки.
Кровь резко прилила к лицу, руки похолодели, а сердце, кажется, и вовсе замерло. В темноте я вижу лишь поблёскивающие глаза Филиппа, которые уставились на что-то за моей спиной.
Нет, нет, он просто издевается надо мной. Ведь не может это существо, эта тварь, забраться на второй этаж по отвесной стене? Не может же оно…
Скрежет когтей по стеклу стал мне ответом.
– Не оборачивайся, – прошептал Филипп.
Оно стучало, стонало и выло, скребло по раме, било по ней кулаком. Я слышал, как оно рычит, как раздражённо шипит не то на нас, не то на цветы чеснока. Могу поклясться, что существо ползало вокруг окна, цепляясь за камни когтями.
Издав скорбный крик, оно уползло прочь.
– Хорошо, что ты не обернулся, – прошептал Филипп.
– Ты… Ты видел его? – Мой голос дрожит.
– Лишь очертания, – подтвердил он. – Надо же, столько лет прошло, а он всё ещё способен выбираться из гроба.
– Вы сказали мне, что кровопийца давно ссохся! – Злобно прошипел я, едва сдержавшись, чтобы не повысить голос.
– Должен был, – спокойно ответил Филипп. – Обычно к этому возрасту они теряют интерес к жизни и впадают в спячку.
– Обычно?! – Едва не закричал я. – Так ты не в первый раз нарушаешь Непреложное Правило?
– Для меня Правило – всего лишь корявые буквы, выведенные на странице старой книги. Ордену на верность я не присягал, поэтому оставь нравоучения при себе.
– На кого ещё ты охотился? – Спросил я, справившись с душившим меня гневом.
– Почти на всех, на кого запрещают охотиться Ловцам. Мы не такие разные, как тебе кажется, малыш.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты сказал, что не чувствуешь жалости к порождениям природы и колдовства. А я не чувствую её даже к тем, кто прежде был человеком.
– Ты убийца, – прошептал я.
– А ты – вор, и, честно сказать, будучи запертым в замке с кровопийцей, я бы предпочёл общество Охотника, а не Ловца. От вас нет толку, Правило запрещает наставникам даже готовить вас к встрече с такими, как он.
– Так зачем ты взял меня с собой? – Не выдержал я.
– Одному путешествовать опасно, – спокойно ответил Филипп. – Если я погибну, информацию об этом нужно передать Коллекционеру.
– А если погибну я?
Громила не ответил.
Я прижался спиной к комоду и прикрыл глаза. Теперь мне понятно, зачем Коллекционеру Ловец – в случае опасности Филипп должен просто швырнуть меня в пасть твари, выбравшейся из гроба, и сбежать.
– Так вам нужно было пушечное мясо?
– Называй как хочешь.
– Зачем Коллекционеру вампир?
– Ты действительно думаешь, что я…
За дверью кто-то возится – до меня доносятся скрежет и стоны. Как бы не хотелось устроить кровавую потасовку, стоит признать, что Филипп прав – Орден не просто запрещает охотиться на этих существ, он никак не готовит Ловцов к встрече с ними, будто столкнуться с кровопийцей почти невозможно.
На дверную ручку надавили со стороны галереи.
К горлу подступила тошнота, я непроизвольно схватил Филиппа за плечо и отполз к кровати.
– Он не войдёт, – твёрдо сказал громила.
Во-первых, я не доверяю ему, а во-вторых, дело не только в страхе перед мучительной смертью в лапах мечущегося за дверью существа.
Мне ещё не доводилось видеть мертвецов. Если кто-то спросит, я никогда не признаюсь в этом, но от себя правду не скроешь – Арчи Аддамс (или мистер Морган, как угодно) ни разу не сталкивался со смертью лицом к лицу.
Неизвестность неподъёмным грузом придавила меня к полу. Не будь здесь Филиппа, я бы заскулил, принялся умолять высшие силы помочь мне. Рубашка давно стала мокрой от пота и прилипла к спине, волосы выбились из хвоста, руки холодны как мраморные ладони ангелов, охраняющих покой мертвецов на Хайгейтском кладбище.
Дверь приоткрылась.
Я вскрикнул – пришлось зажать рот ладонями, ногти впились в кожу щёк, на глазах выступили слёзы, помешавшие мне отчётливо разглядеть бледное пятно, мелькнувшее на фоне тёмного провала, в который превратилась галерея второго этажа.
– Господи, – прошептал я, – Господи…
Тонкие белые пальцы, кажется, источают едва заметное сияние. Неестественно длинные, изломанные, они движутся будто бы сами по себе, неторопливо исследуют дверной косяк и напоминают паучьи лапы.
Вампир попытался прикоснуться к цветам чеснока, послышалось тихое шипение, и руки исчезли, растворились в темноте.
Тьма движется, вдруг понял я, он никуда не ушёл! Остался там, на галерее, слился с мраком и поджидает нас. У него в запасе сотни лет, а мы, два неудачника, погибнем здесь, умрём от голода, а может Филипп убьёт меня и съест, расставив прямо в комнате свою походную кухню.
– Он всё ещё там, – зачем-то сказал я.
– Я знаю, – откликнулся Филипп.
– И долго он…
– До первых петухов. Попробуй поспать, я подежурю.
Мне чудом удалось сдержать неуместный истеричный хохот. Поспать?! Здесь, когда за порогом вампир, а рядом со мной человек, которому было приказано бросить меня и бежать, если что-то пойдёт не так?
– Мы нашли его логово, – будто прочитав мои мысли, сказал Филипп, – на рассвете спустимся туда и достанем его.
– Но вдруг он уйдёт? Глупо оставаться здесь зная, что солнце рано или поздно взойдёт.
– Он не сможет уйти. Вампир не может отходить от своей могилы слишком далеко.
– Не так уж сладко им живётся, – с притворной жалостью сказал я.
– У них есть главное – бессмертие. Этот старик не сумел распорядиться им как следует. Только представь, малыш – перед тобой весь мир, ты силён, умеешь обращаться в животных, очаровывать людей, взглядом вводя их в гипноз, – Филипп хмыкнул, – и всё, чего тебе следует избегать – церквей да зеркал.
– И чеснока, – невпопад добавил я.
– Мир живёт в темноте. Теперь лавки не закрываются на закате, теперь тебе нальют выпить в любое время, улицы городов больше не превращаются в пустые альковы с наступлением ночи. Этому старику мог принадлежать весь мир.
– Думаешь, он сам решил от всего отказаться и запереться здесь?
– Я уверен. Мы следим за стариком уже двадцать три года.
– Двадцать три?! – Я ушам своим не поверил. – Но зачем?
– Коллекционеру нужен вампир, а схватить особь, которая регулярно питается, почти невозможно, – со знанием дела пояснил Филипп. – Мы ждали, и он, наконец, окончательно утратил вкус к жизни.
– И давно это случилось?
– Лет пятнадцать назад. Старик долго искал место, а потом исчез, просто лёг в гроб и больше не вставал.
– А вы?
– Ждали. Мы были уверены, что спустя пятнадцать лет он превратился в высохшую мумию, но…
Я услышал, как зашелестела ткань его куртки и понял, что Филипп обвёл комнату рукой показывая, как сильно они ошиблись.
Коллекционер одержим вампирами, раз ждал двадцать три года, чтобы поймать одного из них.
Вкусы и интересы состоятельных людей никогда не были мне понятны – за это я получил от учителя прозвище «Простак», когда проходил обучение в Ордене. Я никак не мог уловить суть, не мог постичь причину, по которой богачи готовы расстаться с доброй половиной своего состояния ради проклятой безделушки вроде шара с джинном или неувядающего цветка с могилы девушки, умершей в ночь перед свадьбой.
«Мышление бедняка», – говорил учитель и закатывал глаза.
Он много лет втолковывал мне, что для наших заказчиков их коллекции – ещё один повод похвастаться перед приятелями, они добавляют им статуса, веса в обществе, как конюшня, полная чистокровных лошадей. Только лошадьми, даже самыми прекрасными, уже никого не удивить, а вот мумифицированную голову персидского царя, прослывшего при жизни колдуном, точно никто не видел.
С самого детства я мечтал о деньгах, они казались мне ответом на любой вопрос. Если у тебя есть деньги, ты можешь покупать еду, хорошую одежду, ходить в больницу, оплачивать достойное жильё. Мне казалось, и кажется до сих пор, что этого достаточно. Что так и выглядит безбедная жизнь. Но люди, у которых еда никогда не заканчивалась, мыслят иначе.
Поэтому я налетел на Дебору во время нашей первой встречи – мне показалось, что она всего лишь дочь некогда богатых родителей, пустая, как их банковский счёт. Вдруг подумалось, что, пока я бросал школу, чтобы найти работу, она выбирала платья, что на её тарелке всегда была еда, что она каталась на лошади, пока я, намазанный мазью от чесотки, спал на прохудившемся матрасе. Дебора любила литературу, искусство, разбиралась в живописи и музыке, а я искал возможность заработать на хлеб. Вот она, разница в мышлении – человек, у которого нет денег, просто не имеет возможности чем-то интересоваться, он пытается выжить.
Много ли тех, кто способен оценить Ван Гога на голодный желудок? А если он ел в последний раз несколько дней назад?
Пресытившись деньгами, комфортом, путешествиями и женщинами (а иногда и мужчинами), Коллекционеры начали собирать Чудеса в надежде, что они вернут им вкус к жизни. Не знаю, удаётся ли им.
Впервые узнав, чем занимается Орден, я расхохотался и предложил учителю вывезти богачей в трущобы и оставить там без денег, чтобы они получили незабываемые впечатления. С серьёзным лицом он ответил, что подобный досуг для Коллекционеров организует другое Общество.
Веки отяжелели, обессиливший от нервного напряжения я привалился спиной к кровати и, как мне показалось, просто моргнул, однако открыть глаза уже не сумел.
Мой разум оказался в плену навязчивых образов и тревоги, пот струился по спине, но руки оставались ледяными. Пытаясь вырваться из болезненной дрёмы, я звал Филиппа, силуэт которого нечётко вырисовывался на фоне окна, но он не оборачивался. Позже я понял, что кричал не вслух, а внутри себя, что взывал к нему мысленно, потому что не мог открыть рот.
Существо за порогом ликовало – я ощущал его злобное торжество. Оно было голодно, ужасно голодно, но не уходило в надежде, что рано или поздно мы покинем комнату, обложенную цветами чеснока.
В дрожащей темноте я видел его фигуру – изломанную, закутанную в истлевший саван. Бледное лицо расплывалось и, сколько бы я ни пытался его рассмотреть, мне не удавалось сосредоточиться на нём.
Внезапно Филипп отошёл от окна и склонился надо мной. Я почувствовал, что он одержим злой волей, и попытался вытянуть перед собой руки, но ничего не вышло – тело словно превратилось в камень. Его огромные пальцы тянутся к моему горлу, а я ничего не могу сделать.
– Просыпайся, – донеслось до меня, – давай, нужно идти.
Я вскрикнул и открыл глаза, Филипп отпрянул и удивлённо уставился на меня.
– Вставай, – подозрительно прищурившись, сказал он, – рассвет наступил.
– Уже? – Я уставился на разлившуюся за окном серость. – Оно ушло?
– Несколько минут назад. – Филипп поднял с пола рюкзак и спросил: – Тебе что-то снилось?
– Нет, – соврал я, – ничего.
