Глава 4
Дома, лёжа в горячей воде, я позволил себе подумать о том, во что решил ввязаться. Душа моя трепещет в предвкушении приключения, а сердце замирает от страха. Сознание же упорно отмалчивается, пребывая в неописуемом ужасе от принятого решения. Умею удивлять сам себя, такова моя натура.
Приключений и признания я жаждал всегда, даже в босоногом детстве. Сидя у давно не мытого окна, разглядывая прохожих сквозь толстый слой налипшей на стекло грязи, я чувствовал, что меня ждёт иная судьба. Вернее, надеялся на это.
Что пугало меня больше всего? Перспектива сгинуть в ненасытной пасти индустриализации, умереть от рака лёгких, работая в шахте, или превратиться в «скрюченного человека» – так моя мать называла работников заводов, которые целыми днями стояли у станков.
Но больше всего, вне всяких сомнений, меня пугала возможность превратиться в собственного отца.
Я всегда принадлежал к породе тех несчастных, которые отрицают существование Всевышнего, и единственным поводом верить в существование Ада для меня была надежда, что рано или поздно в него попадёт мой отец.
К побоям я привык, как привык вздрагивать каждый раз, когда его шаги звучали на лестнице. Психика ребёнка необычайно гибкая – иногда мне казалось, что всё вокруг всего лишь игра, что мне просто нужно найти ключ от волшебной двери и тогда я окажусь в чудесном месте, может быть даже в Англии!
Но каждое утро я просыпался, шёл к окну и видел серую улицу опостылевшего Сливена.
Ели мы в ту пору одну картошку. Серьёзно, одну только проклятую картошку. У нас не было денег даже хлеб, не говоря уже о масле. Яйца на нашем столе появлялись исключительно на Пасху, но трогать их строго запрещалось. Крашеное яйцо, как лакомство, мать давала мне всю следующую неделю – каждый день по половинке.
Мой быт был убогим, но привычным – школа, в которой я получал тумаки за то, что был одет беднее всех, отец, находивший деньги на алкоголь, но не на еду, и потерявшая всякую надежду мать, похожая на тень человека.
Однажды, перед самым побегом, я в ярости вырвал бутылку из отцовских пальцев и спросил, вложив в вопрос весь яд, что копился во мне тринадцать лет:
– Почему ты каждый вечер приносишь домой это гадкое пойло, но никогда не возвращаешься с едой?!
На что мой отец, человек обычно немногословный, поднял на меня осоловевшие глаза и глубокомысленно изрёк:
– Потому что на хлеб деньги просить стыдно.
Помню только, что я опешил, замер, как вмёрзшая в лёд рыба. Стоял, смотрел как он сползает по обивке потрёпанного зелёного кресла на пол, забываясь тяжёлым сном.
Ему стыдно. Ему было стыдно!
Не знаю, почему я не расхохотался ему в лицо.
Он не стыдился ходить в перешитой одежде, которую мы брали в Красном Кресте, не стыдился колотить жену и сына, не стыдился засыпать пьяным под заборами, не стыдился, когда его приводили домой полицейские, не стыдился своей неспособности обеспечить семью, но ему было стыдно просить денег на хлеб! Будто люди и так не видели, в каком плачевном состоянии мы находимся!
Прошло много лет, я сам возмужал и превратился в молодого мужчину, но ненависть всё ещё жжёт меня изнутри, когда перед глазами всплывает его отупевшее от алкоголя лицо.
Он всегда смеялся громче всех, упорнее остальных делал вид, что у него всё в порядке. Хохотал, прощаясь с приятелями после работы, хлопал их по натруженным спинам, а потом шёл к дому, в котором еды не водилось по несколько дней.
Обычно в таких историях единственным лучом света становится мать. Но в моём случае мрак был беспросветным.
Вечно уставшая, померкшая женщина с холодными руками. Когда-то красавица, теперь – слабый отзвук самой себя. Потухшие глаза, тусклые волосы, ранние морщины и отпечаток глубокой нужды на лице. Носила она только старые свитера и чьи-то юбки, пахла всегда мылом и отчаянием.
Иногда мать перешивала одежду для знакомых, чтобы получить хоть какие-то деньги, но однажды, в приступе алкогольного безумия, отец разбил её старую машинку. Тогда я впервые увидел, как ломается человек, как последняя надежда исчезает из его взгляда. Мать плакала над обломками швейной машинки так горько, будто потеряла ребёнка.
Мои безрадостные будни стали совершенно невыносимы в тот момент, когда я увидел материнский округлившийся живот. В то же мгновение я понял, что нужно бежать.
Мне тогда было почти четырнадцать лет, я уже начал подрабатывать на рынке, в кармане появились деньги, которые удавалось прятать от отца. И вот, возвращаясь домой, я увидел, как мать развешивает бельё во дворе нашего старого дома. Что-то в её движениях показалось мне странным, а сердце забилось так быстро, будто я вдруг побежал.
Но я, наоборот, замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. Уставился на неё, отказываясь верить собственным глазам.
Мать наклонилась, чтобы поднять таз, свободной рукой обхватила живот и подозрения мои подтвердились – в её чреве растёт ещё один ребёнок от этого старого ублюдка, моего отца.
В то время я уже кое-что знал о том, что происходит между мужчинами и женщинами, меня замутило, остатки скудного обеда подступили к горлу. Как он мог!
Я пролетел мимо оторопевшей матери как ураган, ворвался в дом и кинулся к проклятому креслу. Не помня себя от ярости, развернул его, схватил отца за грудки и принялся трясти словно тряпичную куклу.
– Как ты мог сделать с ней это?! – Орал я. – Мы перебиваемся с воды на хрен собачий, а ты решил завести ещё одного ребёнка?!
Конечно, он меня поколотил, да так, что я едва мог переставлять ноги.
Добравшись до постели, которой мне служил прохудившийся матрас, брошенный на пол, я пообещал себе, что покину дом, как только взойдёт солнце.
И я сдержал обещание.
За четырнадцать прожитых лет я успел понять, что нет ничего страшнее нищеты, а появление ребёнка сулило нам не просто бедность, а тотальное обнищание, голод и, скорее всего, смерть.
Я вылез из воды и накинул на плечи мягкий банный халат. Воспоминания о доме портят мне жизнь и будь у меня шанс загадать желание джинну, я бы попросил его избавить меня от них.
Путь мой оказался тернист и полон лишений, но даже в самые тёмные дни я не жалел, что оставил отчий дом. Наоборот, засыпая на острой гальке под мостом, я успокаивал себя мыслью «зато я не дома». Так или иначе, но я был счастлив. Счастлив, что мрачный Сливен остался далеко позади, что я свободен, что избавился от балласта, который мог утащить меня на дно – от своей семьи.
Погружённый в тоскливые мысли я спустился в столовую, сел за стол и невидящими глазами уставился на золотистую корочку жареной рыбы, лежащей на тарелке. Мой повар, Александр, творит настоящие чудеса, но самым лучшим лакомством для меня остаются печёные яблоки, которые я воровал на рынке.
И зачем я вспомнил о детстве? Только аппетит себе испортил.
Хотя, понятное дело зачем – пытаюсь оправдать свою неуёмную жадность голодным детством. Мать говорила, что алчность – это грех. Если так, то в Аду я буду гореть рядом с отцом.
– Кто-нибудь звонил в моё отсутствие? – Спросил я экономку, застывшую в дверях словно изваяние Святой Марии.
– Мистер Браун, сэр, дважды, – ответила она.
– И всё?
Конечно, меня не было всего четыре дня, но тенденция прискорбная. Нужно возвращаться к активной социальной жизни, даже если мне этого совершенно не хочется.
Когда занимаешься тем, чем занимаюсь я, достоверная легенда – это необходимость. Ловец Чудес должен хранить свои тайны и делать вид, что он такой же, как все вокруг.
Возвращаясь в Лондон, я превращаюсь в Арчи Аддамса, скромного букиниста, который часто уезжает на охоту за очередным древним фолиантом. Откуда деньги на содержание дома? Наследство от деда, который при жизни был тем ещё скрягой.
В легенде всё должно быть продумано до мелочей – имена родителей, дядьёв и их жён, их профессии, образование, учёные степени, если таковые имеются. Очень быстро я понял, что лучше притворятся простым человеком – библиотекарем, букинистом, помощником банкира или лорда. Никого не интересует чем ты занимаешься, никто не расспрашивает тебя о работе. Чем меньше лжи ты нагородил, тем меньше шансов запутаться и выдать себя.
Конечно, первым порывом любого юноши, которому предложили выдумать себе новую жизнь, будет карьера музыканта или писателя, что-то утончённое, приводящее в восторг женщин. Юристы, доктора, творцы – все они рано или поздно выдадут себя.
Что будет, если в твоём присутствии у кого-то случится инфаркт? А если добрый друг попросит прочитать договор, который вручил ему арендодатель? А если одна из твоих дам начнёт упрашивать посвятить ей стихи или сыграть на кларнете?
Лгать нужно так, чтобы ты сам верил каждому своему слову.
А ещё нужно создавать иллюзию обычной жизни. Рано или поздно о нелюдимом соседе поползут слухи, поэтому примерять на себя амплуа мрачного затворника я бы не советовал. Ловец Чудес должен быть таким как все, обычным малым, у которого есть друзья, работа и, что совсем хорошо, дама сердца.
Будто в ответ на мои мысли зазвонил телефон.
Экономка, миссис Стюард, подкатила ко мне тележку с аппаратом, я снял трубку, кивком поблагодарил её и сказал:
– Слушаю.
– Арчи, проклятье, где тебя носило? – Возмущённо выкрикнул мой якобы друг, Вильям Браун. – Когда ты вернулся?
– Меньше двух часов назад, – ответил я, изображая крайнюю степень усталости.
– И как твоя охота? Удалось достать очередной никому ненужный том, годный лишь на то, чтобы разводить огонь в камине? – Вильям расхохотался.
– Да, удалось, – покладисто ответил я. – Спасибо, что спросил. Думаю, звонишь ты мне не для того, чтобы убедиться, что я вернулся в добром здравии.
– Ты чертовски прав, – подтвердил он. – Я приглашён на званый ужин к самой Деборе Миллз и будь я проклят, если пойду туда один.
– Это приглашение?
– Именно оно, дружище. Мне нужна достойная компания, а ты – самый достойный сукин сын из всех, кого я знаю.
– Если ты надеешься произвести впечатление на мисс Миллз, боюсь, тебе придётся отказаться от таких выражений как «сукин сын».
– Вот поэтому ты мне и нужен. Сам знаешь, я бываю слишком порывист, мне нужен тот, кто как следует ударит меня под столом, если я слишком разойдусь.
– Я сделаю это с удовольствием, – искренне ответил я.
– Так и знал, что ты втайне надеешься когда-нибудь намылить мне шею! – Хохотнул Вильям.
– Почему же втайне? – Я позволил себе улыбнуться. – Когда ты заедешь за мной?
– После пяти. Договорились?
– Договорились, Вильям.
Я положил трубку на рычаг и вздохнул.
Что ж, хотел вернуться к активной социальной жизни – получай. Иногда Господь всё же слышит мои молитвы. Спасибо, но не от всей души.
Дома на Окшотт-авеню похожи друг на друга словно единоутробные братья. Однотипная застройка районов мне никогда не нравилась, но у городских архитекторов иное мнение на этот счёт.
Мы с Вильямом выбрались из автомобиля и остановились в тени раскидистого дерева, чтобы перевести дух.
Таксист оказался не в меру разговорчивым и всю дорогу рассказывал о своей дочери, невероятно обаятельной мисс, которая получила стипендию и теперь сможет поступить в колледж и прославить семью. Прерывать воодушевлённую тираду гордого отца нам показалось кощунственным, поэтому мы терпеливо слушали его, изредка переглядываясь.
– Мог так не выряжаться, – проворчал Вильям, щёлкая зажигалкой.
– Выряжаться? Я даже не старался. Так, надел первое, что подвернулось под руку.
Какая бессовестная ложь.
После звонка Вильяма я отправил миссис Стюард в ателье с чётким указанием купить чертовски модный и дорогой костюм. Когда деньги тратит кто-то другой, я не так сильно нервничаю.
Мне нужны друзья. И чем их больше, чем они влиятельнее, тем меньше у людей желания копать под меня. Возможно, я слишком серьёзно отношусь к конспирации, но, как выразился Коллекционер, испить свою жизнь мне хочется до последней капли. Если меня рассекретят, Орден сделает так, чтобы я внезапно исчез. И это ещё один повод ходить на скучные, унылые встречи – чем больше людей знает о моём существовании, тем сложнее стереть меня с лица земли.
– Я уже пожалел, что пригласил именно тебя, – вдруг сказал Вильям. – Успел забыть, какое впечатление ты производишь на женщин.
– На счёт мисс Миллз можешь не переживать, какой из меня друг, если я решу отбить её у тебя. – Я пожал плечами. – Честно сказать, мне было бы куда приятнее провести это время на Хайгейтском кладбище.
– Ты действительно сумасшедший. – Вильям качает головой. – На кладбище? Ты готов променять компанию живых на компанию мёртвых?
– А ты знаешь, кто там похоронен? Такие мертвецы стоят десятков живых мистеров и миссис.
– Прежде мне казалось, что букинисты тихие, невзрачные люди, но должен признать – я ещё никогда так не ошибался. – Вильям бросил окурок на землю и затушил его носком туфли. – Пойдём.
Мне действительно не хочется проводить этот тёплый вечер в компании чванливых снобов, но приходится быть гибким. И зачем я вообще сказал про это проклятое кладбище? Нужно быть таким, как все, не выделяться и уж точно не рассуждать о жизни и смерти.
Дверь нам открыл дворецкий с постным лицом. Я натянуто улыбнулся и прошёл в ярко освещённую гостиную следом за Вильямом.
Паркет под ногами блестит, натёртый трудолюбивыми слугами. Мои новые туфли поскрипывают при ходьбе и этот звук ужасно раздражает. Вильям выпятил грудь и широко улыбается присутствующим, а мне хочется забиться в угол и никогда из него не выбираться.
Можно вывезти человека из маленького города, но заставить его полюбить суету столицы невозможно.
– Мистер Браун! – К нам подошла женщина с собранными в высокий пучок седыми волосами. – Мы уже потеряли надежду на ваше появление.
– Миссис Миллз, – Вильям прикоснулся губами к её пальцам, – как я мог проигнорировать ваше приглашение?
– С вашей профессией никогда нельзя быть уверенным в…
«С вашей профессией», ну да, конечно. Все считают, что Вильям врач и это действительно так. Да только он не хирург, а стоматолог, но об этом мой товарищ тактично умалчивает при знакомстве.
Я взял бокал с подноса, пригубил кислое шампанское и обвёл взглядом собравшихся.
Странно, но во многих лицах угадывается фамильное сходство, на такие вещи глаз у меня намётан. Молодые мужчины пришли на ужин в компании родителей? И почему здесь почти нет женщин?
– Это мой друг, Арчи Аддамс.
Вильям сгрёб меня в охапку и прижал к себе, всем видом показывая, что мы с ним не разлей вода. Я выдавил из себя улыбку и отсалютовал миссис Миллз бокалом.
– Он букинист, – гордо сказал Вильям, будто до знакомства со мной знал, что это такое.
– Правда? Ну надо же. – В голосе женщины нет и намёка на заинтересованность. – Дебора любит книги. Я считаю, что это неподобающее увлечение для леди.
– Отчего же? – Спросил я, делая вид, что мне не плевать.
– Все эти романы, – плечи миссис Миллз непроизвольно свело от отвращения, – развращают юных девушек.
– Я с вами не согласен.
Вильям предупреждающе сжал моё плечо, но я освободился из его хватки и продолжил:
– Книги переносят читателей в иные миры, рассказывают о других странах, о том, чего они не увидят, сидя в своих комнатах. Или вы считаете, что мир ограничивается Окшотт-авеню и Лондоном?
– Я не… – Миссис Миллз растерялась.
– А я согласна с нашим гостем.
К нам подошла юная девушка, одетая, вы только подумайте, в подобие мужского костюма. Серые узкие брюки, жилет и белая рубашка с рукавами, закатанными до локтя. В одной руке она держит бокал, на сгибе другой висит пиджак. Её светлые волосы коротко острижены и кокетливо убраны за ухо с одной стороны.
– Дебора, – миссис Миллз выглядит смущённой, – позволь представить тебе мистера Вильяма Брауна и его друга, Арчи Аддамса.
Вильям галантно поклонился и протянул руку, чтобы прикоснуться губами к пальцам девушки, но она проигнорировала его и подала мне ладонь для рукопожатия.
Я не растерялся, крепко сжал узкую ладошку и сказал:
– Рад знакомству.
– Взаимно, мистер Аддамс. – Дебора не отрываясь смотрит в мои глаза. – Так вы букинист? Значит, много путешествуете?
– Случается, – уклончиво ответил я.
– Он постоянно в разъездах, – вмешался в разговор Вильям.
– Правда? И какую книгу вы разыскивали последней?
Под её пытливым взглядом я чувствую себя неловко. Её мать выглядит раздосадованной, а Вильям всеми силами пытается отвлечь внимание наследницы Миллзов на себя, но без особого успеха.
– Старый трактат о джиннах, – сказал я.
– Для себя? – Кажется, Дебора даже не моргает.
– Нет, для одного из постоянных клиентов. Бедняга помешан на мистике.
– Очень интересно, – пылко сказала она. – А вам интересна работа вашего друга?
– Безусловно, – кивнул Вильям.
Грязный лжец.
– Что вы сейчас читаете, мистер Аддамс? – Дебора поманила пальцем прислугу и передала ей пиджак. – Отнеси в мою комнату, Лиза, спасибо.
Меня приятно удивили её манеры. Настолько, что из головы вылетели все литературные труды, которые мне довелось читать.
От полного краха легенды про букиниста меня спасла миссис Миллз.
– Думаю, нам пора садиться за стол, – с видимым облегчением сказала она. – Пойдёмте.
Едва женщины отошли, как Вильям схватил меня за локоть и прошипел:
– Ты же сказал, что не заинтересован в ней!
– И я не врал. – Я попытался разжать его пальцы. – Отпусти меня, ради Христа, не устраивай сцену.
– Здесь собрались все претенденты на её руку. – Вильям нервно пригладил волосы. – Мне нужно произвести на чету Миллзов хорошее впечатление.
Вот оно что! Это смотрины, ярмарка женихов, поэтому молодые мужчины пришли сюда в компании родителей. Какая вопиющая пошлость.
Слуга провёл нас к столу, я с облегчением сел между Вильямом и каким-то белобрысым громилой, и попытался исчезнуть.
За едой говорили о новых пьесах, о рынке ценных бумаг, пили за здравие королевы. Потенциальные женихи из кожи вон лезли, пытаясь произвести впечатление на Дебору и её родителей – кичились достижениями в спорте, образованием и работой. Их родственники не оставались в стороне – вспоминали все заслуги своих отпрысков вплоть до феноменальных успехов в яслях.
В какой-то момент мне показалось, что мой мозг скукожился до размеров грецкого ореха. Находиться здесь невыносимо скучно, мне едва хватило выдержки, чтобы не закатить глаза, когда очередной лордёныш начал рассказывать о своей лошади, купленной за тысячи фунтов стерлингов.
Я посмотрел на виновницу торжества и тут же опустил голову, чтобы скрыть улыбку – Дебора выглядит так, будто хлебнула скисшего молока.
Судя по одежде, девушка придерживается современных взглядов и вряд ли испытывает удовольствие от происходящего. Но, будучи во всём зависимой от родителей, она должна исполнять их волю, чтобы не быть отлучённой от кормушки.
Вильям же выглядит подавленным. На фоне обеспеченных конкурентов он выглядит бледно – сирота, на приём пришёл в компании странного приятеля, «нормальным» врачом так и не стал, всю жизнь будет ковыряться в чужих ртах и даже внезапного наследства от троюродной тётушки ему не перепадёт.
Мне стало его жаль, но всего на мгновение. Я напомнил себе, что пришёл он сюда с единственной целью – обольстить молодую наследницу и обогатиться за её счёт. Жалеть в этой комнате нужно только Дебору, честь которой пытаются продать с молотка.
Едва дождавшись смены блюд, я извинился и выбрался из-за стола. Слуга шепотом сообщил, что уборная на втором этаже, Вильям проводил меня тяжёлым взглядом.
Дом Миллзов не настолько роскошен, как им бы хотелось. Поднимаясь по лестнице, я услышал, как скрипят ступени, увидел сколы лака на перилах и понял, что, скорее всего, семейство привыкло жить на широкую ногу, но давно не имеет такой возможности, поэтому отец и решил продать дочь – чтобы продолжать вести привычный образ жизни, ничем, по сути, не занимаясь.
На втором этаже я увидел фотографии на стене и подошёл, чтобы рассмотреть их.
В молодости миссис Миллз не была красавицей – лошадиное лицо, длинная шея, на фоне аристократичной внешности мужа она выглядела гадким утёнком. Видимо, их брак тоже стал результатом договора родителей. А может я слишком строг к людям и за несуразной внешностью женщины скрывается прекрасная душа, в которую мистер Миллз безоглядно влюбился.
Дебора пошла в отца, чем объясняется такое количество желающих заполучить её в жёны. Будь она похожа на мать, молодые лордёныши и их родители не стали бы распинаться перед стремительно беднеющей четой Миллзов.
– Что вы здесь делаете?
– Рассматриваю фотографии вашей семьи. – Я обернулся. – А вы?
– Вам настолько неприятно общество внизу? – Дебора сложила руки на груди и прислонилась плечом к стене.
– Вы тоже не выглядели счастливой, сидя за столом.
– Ваш друг намерен жениться на мне? – Дебора неприязненно скривилась, задав вопрос.
– Думаю, он бы этого хотел, – уклончиво ответил я.
– А вы?
– Я? – Мне хватило совести не расхохотаться ей в лицо. – Вы, конечно, красавица, но сюда я приехал исключительно чтобы поддержать Вильяма.
– Очень жаль. – Девушка убрала волосы за уши. – Только вы не поменялись в лице, увидев мой костюм, и только вы пожали мне руку без промедления, тогда как остальные выглядели так, будто я предлагаю им засунуть руку в корзину со змеями. Вас действительно не смутил мой вид или же…
– Вы могли спуститься по лестнице голой, – перебил я её, – и мне было бы решительно наплевать на это обстоятельство.
– Но почему?
– Потому что «быть» и «казаться» – это разные вещи, – жёстко ответил я.
– Так вы решили, будто…
– Будто вы – избалованная дочь некогда богатой семьи, всю жизнь живущая в достатке? Именно так. И, будучи лишённой необходимости с ранних лет работать, вы читаете книги и выдумываете себе проблемы. Пирамида потребностей, слышали о такой?
– Вы удивитесь, но да, – резко ответила Дебора.
– Тогда вы понимаете, к чему я веду.
– К тому, что я сыта, что у меня есть крыша над головой и слишком много свободного времени. Можете назвать мой костюм «нелепым маскарадом» и станете точной копией моего отца.
Сам не знаю, почему сорвался на неё. Возможно, из зависти к тёплому дому и сытому детству. Так или иначе, после её слов мне стало паршиво – превращаться в копию чьего-то отца я точно не хочу.
– Извините. – Я устало потёр переносицу. – Сегодня я сам не свой.
– Вы хотя бы настоящий, – спокойно сказала Дебора. – Не строите из себя чёрт знает кого, пытаясь забраться под мою юбку.
– Поверьте, ваша юбка меня совершенно не интересует. – Я позволил себе робкую улыбку. – Если вы не хотите выходить замуж, боритесь за свою свободу.
– Вы не искренны. – Она вздохнула. – Не верите в то, что говорите.
– Хотите, чтобы я был с вами честен? – Я подошел к ней и сказал, глядя в глаза: – Со мной происходило много скверных вещей, но я всегда был рад, что не родился женщиной.
Она могла вспылить, обозвать меня бранными словами и фурией сбежать вниз по лестнице. Но Дебора поняла, что я имел в виду, серьёзно посмотрела на меня и кивнула, сжав зубы.
Скитаясь по улицам, я видел, что происходит с беспризорными девицами. Многие из них становились шлюхами, некоторых просто похищали, других насиловали прямо в подворотнях. Несколько раз потные руки пытались добраться даже до меня, но я, хоть и выглядел изнеженным женоподобным ребёнком, был мальчишкой, выросшим в Сливене. Я умел драться, умел постоять за себя, меня никогда не учили быть кротким и покорным. А их учили.
Самая большая драма в том, что бедные девушки даже не думали, что могут попытаться отстоять свою честь. Матери секли их розгами, вдалбливая в голову простые правила женской жизни – не перечь сильным, будь хорошей девочкой. Если матерей не было, этим занимались монахини в приютах.
Моя мать была из их породы – кротость, добродетель, смирение. И что с ней стало?
Сейчас, стоя перед юной наследницей Миллзов, я хочу схватить её за плечи, встряхнуть и крикнуть: «Будь плохой! О, Господи, будь плохой!».
– Мне кажется, Всевышний прислал вас в ответ на мои молитвы, – сказала Дебора.
– Вряд ли. – Я засунул руки в карманы и отошёл от неё. – С ним я дел не имею.
– Вы атеист?
– Я верю в то, что видел собственными глазами.
– Мне нравится ваш подход. Не хотите уйти отсюда, Арчи?
«Больше всего на свете», хотел сказать я, но промолчал, вглядываясь в её серые глаза.
Прямо сейчас Дебора Миллз готовится влюбиться в молодого лондонского букиниста Арчи Аддамса. Он достаточно богат, образован и его единственный минус в том, что его не существует.
Этот образ – всего лишь выдумка, он создан мной три года назад, как до этого был создан Кристоф Дюваль, а ещё раньше Отто Рейнхарт.
Я покину Англию и Арчи Аддамс исчезнет, как исчезли его предшественники. На его месте появится какой-нибудь отпрыск итальянской фамилии или кто-то ещё, неважно, важно лишь то, что разбивать женские сердца я не люблю.
– Боюсь, что ваши родители… – начал было я, но Дебора не дала мне договорить.
– Тогда приезжайте завтра. Давайте встретимся на Хайгейтском кладбище, вечером, когда зажгутся фонари.
– Я не хожу на свидания, – упрямо ответил я.
– Вы несвободны? – Девушка прищурилась.
– Если свободен, вы собираетесь исправить это недоразумение?
Чёрт меня возьми.
Ну кто, кто тянул меня за язык? Теперь этот разговор похож на флирт, а я вовсе не собираюсь продолжать общение с Деборой.
– Давайте просто встретимся и проведём вечер в приятной компании друг друга. – Мисс Миллз тряхнула волосами. – Одна встреча ведь ни к чему нас не обяжет?
– Не обяжет, – согласился я.
– Вот и славно. – Дебора дерзко ухмыльнулась. – До встречи, мистер Аддамс.
Я нашёл уборную, плеснул в лицо холодной воды из-под крана и уставился на своё отражение. Хочется схватить этого негодяя за грудки, встряхнуть, спросить, какого чёрта он делает.
Одно дело, завести отношения, ухаживать за кем-то, чтобы образ Арчи стал достовернее. Совсем другое – общаться с девицей на выданье, которую любящие родители пытаются сбагрить тому, кто больше предложит. А если поползут слухи? Если меня заставят жениться на ней?
Жениться никак нельзя, с моей работой брак противопоказан. Дела мои в Англии ещё не закончены, так что исчезнуть я тоже не могу. С другой стороны, я слишком драматизирую. Одна встреча, во время которой Дебора поймёт, что ошиблась во мне – что может быть проще? Достаточно вести себя как Вильям.
Мой друг поджидал меня у лестницы и, когда я спустился, наклонился ко мне и прошипел:
– В следующий раз я возьму с собой Артура, он страшен как тысяча чертей и точно не уведёт у меня невесту.
– Прости, – почти жалобно пробормотал я, – но жениться я всё равно не собираюсь.
– Это не имеет значения. Как только ты ушёл девчонка скисла и даже не смотрела в мою сторону. – Вильям вздохнул. – Пойдём отсюда.
– Вот так просто? Не попрощавшись? Это дурной тон.
– Я сказал Миллзам, что меня ждёт неотложная операция, – отмахнулся приятель. – Давай, пойдём, нужно поймать кэб.
Мне ничего не осталось как застегнуть пиджак, извиниться перед дворецким, и выйти из дома Миллзов в лондонскую ночь.
