II. Смерть говорит
Мать с любопытством посмотрела на проехавшую мимо нее странную повозку, но не поняла, да и не старалась понять, что это такое, так как перед глазами ее носилось другое видение – ее дети, поглощенные мраком.
Вскоре после того, как кортеж исчез из виду, она вышла из деревни и направилась по той же дороге, немного позади заднего взвода жандармов. Вдруг ей припомнилось слово «гильотина». «Гильотина», – подумала она. Эта дикарка, Михалина Флешар, не знала, что это такое, но какой-то инстинкт подсказал ей неведомый смысл этого слова. Она, сама не отдавая себе отчета, почему-то задрожала, и ей показалось страшным идти за этой машиной; она взяла влево, свернула с дороги и углубилась в чащу деревьев, оказавшуюся Фужерским лесом.
Пробродив некоторое время, она увидела на опушке леса колокольню и крыши. Она проголодалась и потому пошла по направлению к этим зданиям. Селение было одно из тех, в которых республиканцы устроили сторожевой пост.
Она дошла до площади перед квартирой мэра. И в этом селении среди жителей царили страх и волнение. Перед низким крыльцом в несколько ступеней, составлявших вход в мэрию, толпился народ. На крыльце стоял какой-то человек, державший в руках развернутым какой-то лист; позади него стоял военный конвой. Справа от него стоял барабанщик, а слева – чиновник, с горшком клея и кистью в руке. На балконе, над входной дверью в мэрию, стоял сам мэр, опоясанный поверх своей крестьянской одежды трехцветным шарфом. Человек, с развернутым листом бумаги, был общественным глашатаем. Поверх его официальной перевязи висела небольшая сумка, что означало, что он переходит из селения в селение и что ему поручено огласить что-то для всеобщего сведения.
В ту самую минуту, когда Михалина Флешар приблизилась к крыльцу, глашатай только что развернул лист и принялся читать громким голосом:
– «Французская республика, единая и неделимая…»
Раздалась барабанная дробь. В толпе произошло некоторое движение; одни сняли шапки, другие надвинули шляпы еще ниже на глаза. В те времена и в той стране можно было почти безошибочно определить мнение человека по его головному убору: в шляпах были роялисты, шапки были на республиканцах. Говор прекратился. Все стали прислушиваться. Глашатай продолжал читать:
– «…в силу данных нам Комитетом общественного спасения приказаний и полномочий…»
Барабанщик вторично забил дробь. Глашатай продолжал:
– «…и во исполнение декрета национального Конвента, лишающего покровительства закона всех бунтовщиков, захваченных с оружием в руках, а также подвергающего уголовному наказанию всякого, кто даст у себя убежище или будет способствовать бегству…»
– Что такое значит «уголовному наказанию»? – шепотом спросил один из крестьян у своего соседа.
– Не знаю, – ответил сосед.
– «…принимая в соображение, – продолжал глашатай, махая в воздухе афишей, – 17-ю статью закона от 30 апреля, предоставляющую неограниченные полномочия комиссарам в возмутившихся провинциях, – объявляются стоящими вне закона…»
Здесь он помолчал немного и затем продолжал:
– «…лица, обозначенные нижеследующими именами и фамилиями…»
Толпа замерла. Глашатай еще более повысил голос и продолжал:
– «…Лантенак, разбойник!»
– Это он о нашем барине, – пробормотал один из крестьян. И по всей толпе пронеслось:
– Это наш барин.
– «…Лантенак, бывший маркиз, а ныне разбойник! – продолжал глашатай. – Иманус, разбойник!»
– Это Гуж-ле-Брюан.
– Да, это истребитель синих, – проговорили два крестьянина, искоса поглядывая друг на друга.
– «…Гран-Франкёр, разбойник», – продолжал глашатай свое перечисление.
– Это священник. Это господин аббат Тюрмо, – пронеслось в толпе.
– Да, он состоит священником где-то в окрестностях Шапельского леса.
– Что не мешает ему быть разбойником, – заметил третий.
– «…Буануво, разбойник, – читал глашатай. – Оба брата Пиканбуа, разбойники. – Узар, разбойник…»
– Это господин де Келен, – проговорил один из крестьян.
– «…Панье, разбойник…»
– Это господин Сефер.
– «…Плас-Нетт, разбойник…»
– Это господин Жамуа.
Глашатай продолжал свое чтение, не обращая внимания на эти комментарии.
– «…Гинуазо, разбойник. – Шатенэ, по прозванию Роби, разбойник…»
– Гинуазо – это Белокурый, Шатенэ – это Сент-Уэн, – прошептал один крестьянин.
– «…Уанар, разбойник», – читал глашатай.
– Он из Рюлье, – послышалось в толпе. – Да, это Золотая Ветка. – Еще его брат был убит при нападении на Понторсон. – Да, да, Уанар-Малоньер. – Такой красивый девятнадцатилетний парень!
– Тише! – крикнул глашатай. – Выслушайте список до конца: «Бель-Винь, разбойник. Ла Мюзетт, разбойник. Сабрту, разбойник. Брэн д’Амур, разбойник…»
Какой-то парень толкнул локтем стоявшую возле него девушку. Та улыбнулась.
– «…Шант ан Ивэр, разбойник, – продолжал глашатай. – Ле Ша, разбойник…»
– Это Мулар, – заметил один из крестьян.
– «…Табуз, разбойник…»
– Это Гоффр, – пробормотал другой крестьянин.
– Да ведь их двое, Гоффров, – заметила какая-то женщина.
– Оба они молодцы, – проговорил крестьянин.
Глашатай затряс афишей, и барабанщик забил дробь. Глашатай продолжал чтение:
– «…Вышепоименованные лица, где бы они ни были схвачены, по удостоверении их личности, будут немедленно преданы смерти».
По толпе пробежало движение. Глашатай продолжал:
– «…А всякий, кто даст им у себя убежище или станет способствовать их бегству, будет предан военно-полевому суду и казнен смертью. Подписано…»
Воцарилось глубокое молчание.
– «Подписано: комиссар Комитета общественного спасения Симурдэн».
– Тоже священник, – проговорил один из крестьян.
– Да, бывший приходский священник в Паринье, – подтвердил другой.
– Тюрмо и Симурдэн, – заметил третий. – Один белый, другой синий; оба священники.
– Это неверно, что один синий, другой белый, они оба черные, – сострил четвертый.
– Да здравствует республика! – воскликнул мэр, стоявший все время на балконе, приподнимая свою шляпу.
Барабанная дробь возвестила толпе, что глашатай еще не кончил; и, действительно, он сделал знак рукой.
– Внимание! – крикнул он. – Вот еще четыре последние строчки правительственного объявления. Они подписаны начальником экспедиционного отряда на северном побережье, полковником Говэном.
– Слушайте! слушайте! – пронеслось в толпе.
– «…Под страхом смертной казни…» – прочел глашатай.
Все затаили дыхание.
«…Под страхом смертной казни запрещается, во исполнение вышеприведенного распоряжения, оказывать какую-либо помощь девятнадцати вышепоименованным бунтовщикам, окруженным и запертым в настоящее время в Тургской башне».
– Что? Тургская башня? – раздался в толпе голос.
То был женский голос, голос матери.