XIII. Марат на сцене
На следующий день после свидания в кофейне Марат отправился в Конвент.
В числе членов Конвента был маркиз-якобинец Луи де Монто, который впоследствии подарил Конвенту стенные часы, украшенные бюстом Марата. В то время, когда Марат входил в зал, Шабо подошел к Монто и сказал ему: «Бывший».
– На каком основании ты называешь меня бывшим? – спросил Монто.
– Да разве ты не был маркизом?
– Никогда! Отец мой был солдатом, дед мой был ткачом.
– Ну, рассказывай нам сказки, Монто!
– Моя фамилия вовсе не Монто, а Марибон!
– Ну, Марибон так Марибон! Для меня все равно.
И он пробормотал сквозь зубы:
– Удивительно, как нынче все стали открещиваться от титула маркиза!
Марат остановился в левом проходе, глядя на Монто и Шабо. Каждый раз, когда Марат входил в Конвент, поднимался гул, напоминающий отдаленный шум моря; вблизи же его все молчало. Марат не обращал внимания на этот шум, презрительно относясь к «кваканью болота».
В полутьме нижних скамеек указывали друг другу на него пальцами Конпэ из Уаза, Прюнель, епископ Виллар345, впоследствии ставший членом Французской Академии, Бутру346, Пети, Плэшар, Боннэ347, Тибодо348, Вальдрюш.
– Гляди-ка – Марат!
– Он, значит, не болен?
– Конечно, болен, если он явился сюда в халате!
– Неужели в халате?
– Да конечно же!
– Чего только он себе не позволяет!
– В таком виде являться в палату!
– Отчего бы и нет? Если он мог явиться сюда, увенчанный лаврами, то может же он являться и в халате.
– Бронзовое лицо и зубы словно из начищенной меди.
– Халат-то, кажется, у него новый.
– Из чего он сделан?
– Из репса.
– Полосатого?
– Посмотри-ка на лацканы!
– Они, кажется, сделаны из тигровой шкуры.
– Нить, из горностая.
– Должно быть, не из настоящего.
– И на нем чулки.
– Это странно!
– И башмаки с пряжками.
– Серебряными!
– Ну, этого не простит ему Камбулас, носящий деревянные башмаки.
На других скамьях делали вид, будто не замечают Марата, и разговаривали на другие темы. Сантонакс обратился к Дюссо с вопросом:
– Слышали, Дюссо? Бывший граф Бриенн…
– Тот самый, который сидел в тюрьме с бывшим герцогом Вильруа? Я знавал их обоих. Ну, что ж?
– Они так перетрусили, что кланялись каждому тюремному сторожу и однажды отказались сыграть партию в пикет, потому что в поданной им колоде карт были короли и королевы.
– Знаю. Ну, так что ж?
– Их обоих вчера казнили.
– А вообще как они держали себя в тюрьме?
– Довольно униженно. Но зато на эшафоте они выказали немалое мужество.
– Да, да, – воскликнул Дюссо, – умирать легче, чем жить!
Барер читал только что полученное донесение из Вандеи. Из Морбигана девятьсот человек и несколько орудий отправились на выручку Нанта. Крестьяне угрожали Редону. Была произведена атака на Пенбеф. Перед Мендрэном крейсировала эскадра для того, чтобы помешать высадке. Начиная с Энгранда до Мора весь берег был уставлен роялистскими батареями. Три тысячи крестьян овладели Порником с возгласами: «Да здравствуют англичане!» Одно письмо Сантерра в Конвент, прочитанное Барером, оканчивалось следующими словами: «Семь тысяч крестьян атаковали Ванн. Мы отбили их нападение, и они оставили в руках наших четыре орудия»…
– А сколько пленных? – перебил чей-то голос.
Барер продолжал:
– Вот приписка к письму: «Пленных ни одного, потому что мы отказываемся их брать»349.
Марат сидел неподвижно и не слушал, очевидно, чем-то сильно озабоченный. Он держал в руках и нервно мял какую-то бумагу, на которой тот, кто развернул бы ее, мог бы прочесть следующие строки, написанные рукою Моморо и, по всей видимости, заключавшие в себе ответ на сделанный Маратом вопрос: «Ничего не поделаешь против всемогущества уполномоченных комиссаров, в особенности против делегатов Комитета общественной безопасности. Хотя Жениссье и сказал в заседании 6 марта: «Каждый член комитета тот же король», но это неверно: они гораздо могущественнее королей; они имеют неограниченное право казнить и миловать. Массад в Анжере, Трюльар – в Сент-Аманде, Нюн – при генерале Марсэ, Паррен – при Сабльской армии, Мильер – при Нюрской армии – все они всемогущи. Клуб якобинцев назначил даже Паррена бригадным генералом. Обстоятельства все изменяют. Комиссар Комитета общественной безопасности держит в своих руках главнокомандующего».
Марат смял бумагу, сунул ее в карман и медленными шагами подошел к Монто и Шабо, продолжавшим болтать и не заметившим, как он вошел в зал.
– Слушай, Монто или Марибон, – говорил Шабо, – я выхожу из Комитета общественной безопасности.
– Почему? Чем ты недоволен?
– Помилуй! Там священнику поручают наблюдать за дворянином…
– А!
– За дворянином, как ты…
– Я не дворянин, – сказал Монто.
– Попу…
– Вроде тебя…
– Я не поп, – заметил Шабо.
Оба расхохотались.
– Ну, расскажи подробнее, в чем же дело? – продолжал Монто.
– А вот в чем. Какой-то поп, по имени Симурдэн, назначен состоять уполномоченным комиссаром при каком-то виконте, по фамилии Говэн; виконт этот командует экспедиционным отрядом, выделенным из армии, охраняющей морское побережье. Теперь дело в том, чтобы не позволить дворянину вести двойную игру, а попу – изменить делу республики.
– Это очень просто, – возразил Монто. – Следует только пустить в ход смерть.
– И я того же мнения, – проговорил приблизившийся к ним Марат.
Оба собеседника подняли головы.
– А, здравствуй, Марат, – сказал Шабо. – Тебя что-то редко стало видно на наших заседаниях.
– Мой доктор предписывает мне брать ванны, – ответил Марат.
– Нужно быть осторожным с ваннами, – заметил Шабо: – Сенека умер в ванне.
– Не беспокойся, Шабо, – сказал Марат, улыбаясь, – здесь нет Нерона.
– Да, но зато здесь ты, – проговорил грубый голос. Это был Дантон, пробиравшийся к своему месту.
Марат даже не обернулся и сказал, наклоняясь к Монто и Шабо:
– Послушайте! Я пришел сообщить вам нечто важное. Нужно, чтобы кто-нибудь из нас троих внес сегодня в Конвент проект одного декрета.
– Только не я, – проговорил Монто. – Меня не слушают, потому что я маркиз.
– И меня тоже не слушают, потому что я капуцин, – заметил Шабо.
– И меня не слушают, потому что я Марат, – проговорил Марат.
Все они замолчали. Из Марата нелегко было вытянуть ответ. Однако Монто решился спросить его:
– Так какого же декрета ты хочешь, Марат?
– Я желаю казни каждого военачальника, который позволит убежать пленному бунтовщику.
– Да ведь такой декрет существует, – заметил Шабо. – Он был принят еще в конце апреля.
– Но на деле он не применяется, – возразил Марат. – По всей Вандее, все только и делают, что позволяют пленным бежать, и все совершенно безнаказанно дают им убежище.
– Ну, значит, Марат, декрет этот не исполняется.
– Значит, Шабо, нужно предложить Конвенту, чтоб он заставил исполнять его.
– Да при чем же тут Конвент, Марат? Это дело касается Комитета общественной безопасности.
– Цель могла бы быть достигнута, – добавил Марат, – если бы Комитет повелел вывесить этот декрет во всех вандейских общинах и показал бы два-три примера.
– На крупных личностях, – добавил Шабо: – на командирах отдельных частей.
– Да, этого, пожалуй, было бы достаточно, – пробормотал Марат сквозь зубы.
– Ну, так за чем же дело стало? – спросил Шабо. – Предложи это сам Комитету, Марат.
Марат пристально посмотрел ему в глаза, что заставило смутиться даже Шабо.
– Комитет общественной безопасности, Шабо, – проговорил он, – это – Робеспьер; а я не желаю иметь с ним дела.
– Ну, хорошо, я поговорю с ним, – объявил Шабо.
На следующий же день было разослано предписание Комитета общественной безопасности, обязывающее объявить во всех городах и общинах Вандеи о неукоснительном исполнении декрета, назначающего смертную казнь за всякое содействие бегству пленных «разбойников» и инсургентов.
Декрет этот являлся лишь первым шагом. Вскоре Конвент пошел еще дальше. Несколько месяцев спустя, а именно 11 брюмера II года (в ноябре 1793 года), когда город Лаваль открыл свои ворота перед вандейскими беглецами, он издал декрет, в силу которого всякий город, который даст у себя убежище бунтовщикам, подлежал уничтожению и срытию.
Со своей стороны европейские монархи объявили в манифесте герцога Брауншвейгского, составленном эмигрантами и управляющим делами герцога Орлеанского, Линноном, что всякий француз, схваченный с оружием в руках, будет расстрелян, и что если хоть один волос упадет с головы короля Франции, то Париж будет стерт с лица земли.