XIII
И вот снова замутились светлые волны новой, радостной жизни. Забастовка почты и телеграфа вызвала сначала общее горячее сочувствие. «Уступят…» – уверенно говорили все. И обыватель жертвовал щедрой рукой. Засецкая и Тобольцев устроили спектакль в пользу бастующих, давший блестящий сбор. За первый ряд кресел платили по двадцати пяти рублей. «Вы поедете, конечно? – спрашивала Катерина Федоровна Капитона. – Ведь детишки-то ничем не виноваты?.. А голодают…» Капитон показал два билета по десяти рублей: «А маменька пятьсот пожертвовала, и Мятлев столько же!» – «А Конкины?» – «Те в первом ряду взяли… Жалко… что и говорить!.. Живут впроголодь…»
Но забастовка затянулась, и настроение стало падать.
– Сергей Иваныч, я к вам, – сказал Тобольцев, в конце ноября входя в роскошный кабинет Мятлева. – Не откажите! Нам надо тысячу рублей, а пожертвований уже не хватает.
– Завтра деньги будут у вас, Андрей Кириллыч… – Мятлев показал ему номер газеты. – Читали письмо фабрикантов?261.. Здесь и моя подпись. Мы требуем уступок. Каждый день несет миллионные убытки. Ведь это нас карают… За что же, черт возьми!.. Разве мы не вполне лояльные люди?.. И вы поглядите, все-таки какое небывалое сочувствие! Ежедневно жертвовали тысячи!
Настал декабрь. Что-то новое и грозное снова вставало на горизонте. Тревога, взмахнув черными крыльями, села опять у очага мирного обывателя. Холодом веяло от нее. И страх крался снова и входил, как хозяин, в замученную душу.
И вот, проснувшись в одно прекрасное утро, обыватель узнал, что начинается общая забастовка… "Опять?.." – сорвался у него крик. Он недоумевал. Он возмущался. Кто ее решил?.. Почему?.. Не было даже газеты, которая объяснила бы эту загадку… Но и те, кто накануне прочли последний номер, думали, что все это только чудовищный кошмар, от которого необходимо очнуться. "Отказываюсь верить, – говорила Катерина Федоровна мужу. – Неужели опять будем без воды и во тьме?.. Без мяса, хлеба и молока? Когда же конец?.. И кому это нужно?.. Зачем вы мучите народ? Чего вы добиваетесь, безумцы?!"
– При чем тут я, Катя?.. Ей-Богу, я знаю не больше твоего!
Примчался Мятлев с номером газеты эс-де. Его розовое лицо побледнело. Плотоядная улыбка исчезла из глаз.
– Вы понимаете тут что-нибудь? – спрашивал он Тобольцева, ударяя по газете холеными пальцами с огромным сапфиром на мизинце. – Глазам не верю! Что это за тон? Что это за вызовы?.. Надо опираться на армию или на весь народ, чтоб писать такие вещи… Не маниаки ли они?.. Не безумцы ли?
– Мало того… Преступные безумцы! – страстно подхватила Катерина Федоровна. – Они обманывают народ…
– И какой смысл, Андрей Кириллыч? Свобода собраний?.. Разве у нас ее нет? Свобода слова? Ха!.. Ха!.. Да найдите мне за границей хоть одну страну, где безнаказанно печатали бы такие вещи, какие печатаются у нас… Ведь дальше в этом направлении идти некуда!.. Мы взяли все эти свободы… Сами взяли!.. Я не консерватор, Андрей Кириллыч!.. Вы сами знаете, что я европеец… Я всегда стоял за конституцию… Но то, что происходит теперь, извините меня!.. Это не политика, не история… Это какой-то кровавый бред…
– Это революция, Сергей Иванович… Не ищите здесь логики!..
– Позвольте! То, что они требуют от нас, фабрикантов, это утопии… Надо ни черта не понимать в политической экономии, чтобы во всех производствах требовать с бухты-барахты восьмичасового рабочего дня…
– Сейчас и не требуют…
– Нет-с! Извините!.. Это лозунг борьбы… Чего же они ждут?.. Чтобы мы закрыли лавочку и перевели капиталы за границу? Так и придется сделать, иначе мы все равно будем банкротами… Сколько безработных одна ноябрьская забастовка в Петербурге выбросила на улицу!.. А теперь сотни тысяч останутся без хлеба… Неужели вы думаете, что мы уступим? Я понимаю, Карл Маркс давал, как идеал, этот восьмичасовой рабочий день… Разве он где-нибудь говорил, что его надо ввести немедленно?.. Он был человек науки…
– Что же вы думаете делать, Сергей Иванович?
Мятлев широко развел руками над круглым брюшком.
– Спасаться, Андрей Кириллыч! Sauve qui peut!.. [Спасайся кто может! (фр.)] Вот что нам остается делать! Простить себе не могу, что не уехал за границу в ноябре и не увез Ольгу!.. А теперь куда уедешь? В деревню?.. Но там, говорят, пугачевщина начинается." Жгут усадьбы, амбары, с кольями идут на господ… Только что приехала моя кузина, рязанская помещица. Она бежала из имения… Да… да… Вы знаете, что они сделали?.. Вывели ее и дочь, только что кончившую институт, в парк, – не тронули, нет!.. Но подожгли дом и контору, где хранились планы и документы… И все сгорело… Можете себе представить?.. Чудная библиотека, зимний сад, картинная галерея…
– И документы?
– Ну да, конечно… Вы улыбаетесь?
– Нет, мне жаль картин и книг…
– А-га!.. Grâce à Dieu!.. [Слава Богу! (фр.)] Хоть чего-нибудь вам жаль! – не утерпел Мятлев. Он вынул платок, надушенный «Idéal», и провел им по вспотевшей лысине. – Разве это не варварство?..
– Они грабили?
– О нет!.. Не взяли ни одной тряпки… И даже ободряли хозяйку: "Не плачь!.. дескать. Не тронем тебя… Ты – барыня добрая…" Но им, видите, кто-то внушил, что земля их, что документы владелицы незаконны… Это психическая зараза!..
– А что говорит Ольга Григорьевна?
– Кажется, сдалась тоже… Кого не испугают их выходки? Я ловлю момент и тащу ее в деревню… Лошадей найму завтра… Довольно безумия! Эти «эсдеки» вот где у меня сидят!.. – Он хлопнул себя по затылку. – Терпеть, так уж лучше от мужиков!.. А может быть, там и тихо? Ведь у меня с ними всегда были самые патриархальные отношения…
Он вдруг встал, подошел вплотную к Тобольцеву, упершись в него брюшком, и взял его за пуговицу пиджака.
– Mon cher!.. Скажите… Вы в курсе дела… Неужели это правда, будто начнется вооруженное восстание?
– Напротив! Насколько я знаю, решено сдерживать массы и придать движению организованные формы. Даже демонстрации нежелательны…
– А вы видели, что сейчас на Тверской делается?.. Гулянье, толпа… Точно на Красной площади в Пасху… Экипажи движутся с трудом… Недостает только красных флагов…
Не успел он уехать, позвонил Капитон. "Тебя, Андрей, маменька ждет. Волнуется ужасно! Ну, деньки! Ее убьет эта передряга…" – Он был тоже возмущен. Он отказывался понимать психологию масс. Хотелось покоя после всего пережитого.
– У нас скандал в магазине. Пришли опять снимать с работы мастеров… А этот дурень Николай в сердцах ударил приказчика молодого. Стал ругать эс-деков. Тот защищать… Слово за слово!.. А потом за волосья…
– Какое безобразие! – крикнула Катерина Федоровна.
– Да уж чего хуже? Само собой разумеется, сдачи получил… Не те времена… Народ дерзкий стал… Ну, схватились… Насилу их разняли… Теперь заперли магазин… Чего уж там? Как бы не подожгли грехом!.. А с Николая дурь сошла, теперь трясется, от страха почернел даже… "И носа, говорит, никуда не высуну!.." Вы бы, сестрица, припрятали куда-нибудь деньги, серебро, что у вас есть… Такие слухи идут опять, что не приведи Господи!.. Будто в дома будут врываться и грабить…
– Кто??! – крикнул Тобольцев.
– Дружинники, что ли? Студенты, рабочие… черт их знает!
– И не стыдно тебе повторять такую чепуху?
– А ты помалкивай, братец!.. Знаем мы тебя! – Глаза Капитона вспыхнули враждой. – Мало того, что сам пропадешь… Жену подведешь из-за приятелей своих картожан…
– Капитон!.. Довольно!.. Этого я тебе не позволяю…
– Не смеешь мне рта заткнуть!.. Я из-за любви к сестрице говорю… Не тебя жаль, ее!.. Она не знает, что у тебя беглые ночуют… А ты думаешь, полиция дремлет? Держи карман!..
Тобольцев сдерживался, кусая губы и дергая себя за галстук.
– Я Серафиме приказал всю ее горку серебряную в углу разобрать да бриллианты из ушей вынуть… Все спрятать велел в кладовой… Не ровен час ворвутся…
– Фу, черт!.. Точно салопница…262
– Ладно!.. Кто камнем Конкиным в окно запустил вчера?
– А я почем знаю?
– То-то… Ты ничего не знаешь… А кто на Николая Федотыча напал на бульваре ночью?..
– Хулиганы, конечно…
– Вот-вот! Теперь разбери, который хулиган, который дружинник… Один черт!.. В темноте-то все кошки серы, говорит пословица. Оставили мирных людей без воды и впотьмах…
– Будет у вас вода!.. Будет…
– Ну, спасибо и на этом! – Капитон встал и поклонился в пояс. – А вы, сестрица, на него не полагайтесь! Всем он нам чужой теперь… На запоре живите и всех гоните в шею, кто ночевать попросится!..
Он ушел… Катерина Федоровна сидела, бледная и подавленная. Но Тобольцев был рассеян. Поцеловав ее в лоб, он собрался к матери. "Ждать тебя обедать, Андрей?" – "Нет, Катя, я вернусь позднее…" – "А детям можно гулять?" – "О Господи! Да почему же нет?.. Охота тебе Капитона слушать!"
Он вернулся в шестом, а через полчаса позвонили Таня и Майская. Наскоро поздоровавшись с хозяйкой, они прошли в кабинет, и все трое там заперлись. Но лицо у Тани было такое… необычное, что сердце захолонуло у Катерины Федоровны. "Мы к вам от Николая Федорыча", – расслышала она басистый голос Тани. "С огромной просьбой", – подхватила Майская.
Катерина Федоровна бессознательно встала и на цыпочках подкралась к двери. За стуком собственного сердца она не могла ничего уловить из быстрого, возбужденного полушепота Тани и удивленных вопросов мужа. Вдруг она явственно расслышала его голос: "Да ведь это безумие, Таня! Неужели никто из вас не видит, что это безумие?.."
– Молчите! Молчите… Мне больно вас слушать!.. Когда это говорят буржуи, я понимаю… Но вы? Как вам не стыдно подсекать нам крылья? Окачивать холодной водой в такие минуты?
– Так нельзя говорить!.. Безумие заразительно… А кто вам дал право вводить в обман массы и проливать чужую кровь?
Они разом оба стали кричать и спорить.
– Так вы отказываете? – вдруг перебила Таня с небывалой страстностью…
– Конечно, нет! Как можете вы в этом сомневаться?
– Ах, спасибо! – сказала Майская. – Если б вы знали, как трудно найти квартиру!..
– Да, но это не обязывает меня быть слепым, как вы… Ваши сведения неверны…
– Бессонова говорила…
– Да, но говорила в ноябре… Вы упустили момент…
Они опять заспорили. Сердце Катерины Федоровны бурно билось, и она ничего не могла понять. Вдруг опять явственно донесся голос Тани: "В десятом часу… шесть человек… Пароль "Софья Федоровна"… Запомните?.."
– Вы-то не забудьте!.. Дайте самый точный адрес! На углу городовой. Ни его, ни дворника не расспрашивать!
– Вы нас за идиотов считаете?
– Нет, просто за вахлаков… Прав Федор Назарыч, не доверяя конспиративным способностям интеллигента. А я вовсе не желаю пропадать сам из-за этого и подводить жену…
"Господи!.. Что еще такое?" – беспомощно думала Катерина Федоровна, и зубы у нее стучали. "Куда ты, Андрей?" – нервно крикнула она, когда они вышли в переднюю.
– Сейчас вернусь. Вот только провожу дам…
В квартире Майской было людно. "Здравствуйте, Тобольцев!" – окликнул его в передней молодой голос. Это была Соколова, в шапочке и пальто. Ее бледное, острое лицо улыбалось. Она ему протягивала обе руки.
– А-га! Вернулись?
– Спасибо вам!.. И за Дмитриева тоже… Он к вам собирается… Опоздай мы на один день, застряли бы на полдороге…
Вера Ивановна, Марья Егоровна и Иванцов были тут же, очевидно, с какими-то директивами от своей партии. Теперь все уходили и одевались в передней.
– Мы на митинг, в "Олимпию", – говорила Марья Егоровна. – Шебуев будет говорить… Интересно… Вы приедете?
– Ах, непременно! – Подхваченный общим настроением, он забыл о Кате, ждавшей его… Все это казалось сейчас таким далеким, таким бледным!..
– Какие дни, Андрей Кириллыч! – восторженно сказала Вера Ивановна, пожимая ему руку, и ее мужественное лицо с приподнятой черной левой бровью, с блестящими глазами, казалось сейчас прекрасным. – Я уверена, что мы победим! Если б вы знали, какое настроение в массах!
– Ах, вы романтики!.. Что вы за обаятельный народ!
В столовой его встретил Зейдеман. Бледный, с дергавшимися губами, он взял Тобольцева под руку: "Ах, эти женщины! Поговорите с моей женой, попробуйте! А я начинаю думать, что мы делаем огромную ошибку!"
Потапов бегал по гостиной, ероша волосы и не вступая в шумные споры. Но у него были такие глаза, что сердце невольно забилось у Тобольцева. Это было лицо Степана прежних лет, дерзкое, гордое… Это были те же синие глаза, покорившие когда-то юную душу эстетика огнем пылавшего в них фанатизма. Муки страсти, тоска по Лизе, переутомление, наложившее свои теки на это еще недавно больное лицо, где они?.. Казалось, каждая жилка трепетала в этом теле… Глаза Потапова обожгли внезапно лицо Тобольцева.
– Ах, Андрей!.. Ты!..
О, этот голос! Этот взгляд!.. Как долго помнил их Тобольцев!.. Спазм вдруг сдавил его горло, и он почувствовал, что весь с головы до ног дрожит от необъяснимого волнения… Какой-то сказкой повеяло на него от этого взгляда, от голоса Степана – прежнего голоса, могучего и ласкающего, как звук виолончели… Недавнее прошлое, интересы вчерашнего дня, Катя, дети, его сомнения, его удивление перед этим безумием, охватившим массы, – все исчезло, как будто он покинул мирные поля и вступил в заколдованный лес… Теперь он опять верил в чудеса, он беспечно несся по течению… Яркая сила Степана поработила себе снова его изменчивую душу и повела его за собой… Куда?.. Не все ли равно?.. Это был мир новых, прекрасных, безумно-дерзких переживаний!..
Молча Потапов ввел его в свою комнату, комфортабельную и светлую, где на всем виднелись следы любящей женской руки. Лиза печально и нежно глядела на них из рамки.
– Рубикон перейден263, Андрей!.. Все наши старания удержать рабочую массу разбились об это удивительное революционное настроение. Попробуй удержать воду, когда плотина сорвана!.. Мы бессильны. Но и отстраниться мы тоже не можем. Да! Мы сознаем весь риск… Если хочешь знать, Андрей, я даже предчувствую гибель, По… камень брошен… Он должен долететь до дна!..
– А ты? – трепетно сорвалось у Тобольцева.
Синие глаза вспыхнули. "Я? – Он ударил себя в грудь рукой. – Я счастлив! Вчера в первый раз я вздохнул свободно. В первый раз почувствовал снова ценность жизни… Ты знаешь? Без борьбы она не имеет для меня ни красоты, ни смысла… А если гибель? Что ж? Я к этому всегда готов! И разве это не во сто раз лучше, чем сгнить в каменном мешке?"
Тобольцев подошел, и они крепко обнялись… Вдруг Потапов отклонился, положил руки на плечи Тобольцева и посмотрел ему "в самую душу"…
– Андрей… А ты?
Тобольцев вздрогнул, как будто электрический ток прошел по его нервам.
– Я с тобою, Степушка! С тобою… В жизни и в смерти, всегда!..
– Ах! Я это знал!.. Я это знал!..
– Я всю жизнь ждал такого мгновения… Еще подростком, когда читал "Отверженные"264… Степушка, я так счастлив сейчас…
– Ах, Андрей!.. Если б я в тебе разочаровался… Ну, да что там! – Он взялся за грудь рукою. – Иногда мне кажется, что сердце не выдержит!.. (Вдруг лицо его изменилось.) А жена твоя, Андрей?.. У тебя дети… Я свободен, не ты… Кто знает, что будет с нами завтра?
– Что бы ни было, Степушка, я благословлю судьбу за то, что она подарила мне эти дни!.. Жизнь мне дорога не привычками, не привязанностями, а ее трагизмом, теми переживаниями, которые она мне несет… А что касается долга и обязанностей, я смотрю на это иначе, чем вы… (Он задумчиво ходил по комнате.) Ты не читал, Степушка, Ницше. Ты его не любишь… А мне вспоминаются сейчас его дивные строки: "Ты должен лежит на пути свободного духа. Как блестящий чешуйчатый зверь, лежит оно на его дороге, и на каждой чешуйке золотое ты должен сверкает…"
– Красиво! – прошептал Потапов.
– А дальше… "Некогда, как святыню, любил он ты должен. Теперь, чтоб расстаться с своею любовью, он должен понять и увидеть, что в святыне его лишь произвол и заблуждение царят. Хищному зверю подобно, свою добычу тогда он похитит!.."
– Какая сила!..
– Не правда ли? И поэзия какая! Мудрено ли, что он долго еще будет властителем дум?.. И если я тебе скажу, Степушка, что эти слова легли в основу моего нового миросозерцания, что в них – мое евангелие, то тебе будет понятно, почему в эту минуту я чувствую себя таким же свободным и одиноким, как и ты!..
Потапов встал с кресла и подошел к портрету. Мягкий свет палевого абажура падал на лицо Лизы, придавая ему теплые, жизненные тоны. Долго, в глубоком волнении, он глядел на портрет.
– Лиза!.. Зачем тебя нет!? – горестно прошептал он.
Вместе они вышли в гостиную.
Зейдман говорил: "Нам бросят когда-нибудь в лицо упрек, что мы сознательно обманывали массы".
– Пусть бр-росают! – гордо возразила ему жена. – К кто бр-росит? Тот, кто с нами, это не сделает. А кто не с нами сейчас, тот нам вр-раг!.. А я тебе скажу: мы не можем, мы не смеем выпустить из рук наших власть над толпой в такой момент! Иначе песня нашей партии спета!
– Браво! – горячо сорвалось у Потапова.
– Скажу даже больше: между нами есть такие, которые верят, что завтра принадлежит нам…
– Блажен, кто верует! – сказал Тобольцев вполголоса, но таким глубоким, трепетным звуком, что все головы обернулись в его сторону. Потапов тихонько пожал его руку.
– Есть такие, которые в этом сомневаются… Но, если б даже мы все тут знали наверно, что нам не опереться завтра на тех, от кого мы ждем помощи, – мы все-таки должны были бы крикнуть массе эту священную ложь!
– Зачем? – горестно сорвалось у Зейдемана.
– Чтоб подсчитать наши силы… Только бой покажет, насколько мы сильны и на кого мы можем рассчитывать!
Поднялся жаркий спор. Но Тобольцев, простившись с Потаповым, потихоньку скрылся. Было пусто и тихо, как в октябрьские ночи, на бульваре. Глубокая тьма опять разлилась по городу и словно утопила его. Ни прохожих, ни извозчиков, ни городовых… Тобольцев шел, улыбаясь тому, что росло в его душе. Четко звучали на морозе его шаги, и в ритме их он слышал: "Камень брошен… Камень брошен…"
Тобольцев подошел к квартире Сони и постучал в угловое окно, где еще горел свет. Мгновенье… и этот свет затрепетал, забегал по потолку и стенам, задрожал в другой комнате, исчез… В сенях, за дверью, послышались легкие шаги. "Это ты?" – расслышал он ее голос. "Это я!" – ответил он громко, потому что сердце его стучало…
Но почему стучало его сердце?
Она откинула крючок. Он вошел, наклоняясь, и запер за собой дверь подъезда. Они стояли в сенях, в темноте. Полоска света слабо тянулась из передней и ломалась на сверкающей мраморной белизной голой ножке Сони. Она была в туфельках, в короткой юбке, с теплым платком на голых плечах, который она крепко держала у горла… Сердце ее так бурно колотилось в груди, что говорить она не могла… Почему она знала, что будет так?.. Все будет именно так?.. Постучится и войдет… и возьмет ее всю… ее, изнемогающую от прозы жизни, от жажды счастья!
Он слышал, что даже зубы ее стучат, но не понял. Слишком далека от нее была его душа!..
– Сонечка, прости! Я испугал тебя… Такой холод здесь! Ты простудишься… Войдем!..
Они вошли в переднюю. Он, такой же рассеянный и далекий. Она, ожидающая, отдающаяся, покорная… На полу стояла свеча. Пламя трепетало от струи холода, тянувшей из сеней, и свеча быстро оплывала. Тобольцев запер дверь. Белые ножки сверкнули, как полированный мрамор. Тобольцев взглянул на них как-то бессознательно и словно опустил это впечатление куда-то глубоко, на дно души… А она ждала, почти не дыша от волнения, вся дрожа с головы до ног перед ним, наполнявшим ее ночи знойными грезами… О! Как далеки, как бесконечно далеки были ее гордые, безумные девичьи грезы!.. Взять его себе всецело? Отнять у сестры, разбив ее жизнь?.. Нет!.. Нет!.. Она его давно поняла. Она и себя поняла… Быть его капризом, его вещью, забавой, забвением?.. Пусть! Не все ли равно? Прекраснее этих минут жизнь ничего не подарит ей!.. Но и без них не стоит жить!.. Она это знала.
– Соня, ты мне нужна завтра с утра. Придешь?
– Да! – точно вздохнула она.
– Но, видишь ли, Соня… Я не хочу скрывать от тебя опасности… У меня соберется завтра… Впрочем… тебе это безразлично кто… Соберутся мои единомышленники. Я дал слово – помочь, чем могу… Нас всех могут арестовать, если проследят… Ты готова к этому? Ты не пожалеешь?
Она молча качнула головкой с выражением беззаветной готовности. Он взглянул в ее лицо. Озаренное снизу свечой, с тенью под глазами, полускрытое волной волос, оно показалось ему чужим. Ее глаза, широко открытые, неподвижные, немые, были полны какой-то огромной, мистической тайны… Она ждала… Вдруг она бессознательно разжала руки, и он увидел ее тело, ее сверкающую грудь… тонкую полоску белорозового мрамора между складками платка… Но и это впечатление он бережно опустил на дно души, как прячут неожиданно доставшуюся драгоценность… Он вынул часы… Пора!..
– Так до свидания, Соня! Помни же: с десяти до шести… Спасибо тебе! – Он взял в руки ее головку, внезапно склонившуюся, как стебель увядшего цветка, и поцеловал ее в лоб.
Его шаги уже четко звучали в переулке, а она все еще стояла недвижно… Платок соскользнул с ее плеч. Полные отчаяния глаза ее тупо глядели на оплывшую свечу…
Тобольцев в эту ночь вернулся поздно с митинга и долго не мог заснуть и согреться. Он поймал себя на том, что крался в свою комнату и, отворяя парадную дверь своим ключом, задыхался от волнения. Но жена его, разбитая ожиданием и страхом, уже спала… "Слава Богу!.."
В девять утра он проснулся, словно что толкнуло его, и сварил себе кофе. В половине десятого раздался звонок. Жена еще спала. "Какая небывалая аккуратность для интеллигентов!" – подумал Тобольцев и пошел отворять сам.
Вошли двое: высокий, тонкий брюнет еврейского типа, с прекрасными и печальными глазами, и хмурый маленький блондин.
– От кого? – спросил Тобольцев, пронзая их загоревшимся взглядом.
– От Софьи Федоровны, – мягко улыбнулся брюнет.
"Какая чудная улыбка! Он похож на Бёрне…"265
Они крепко пожали руку Тобольцева.
– Пожалуйте сюда! – сказал он, сияя глазами, и отворил дверь кабинета. – Будьте как дома! Кофе хотите?
– Нет, спасибо… Вот если засидимся, тогда самоварчик. Вас предупреждали, что мы можем остаться до пяти?
– Да, да… Шесть человек?
Блондин переглянулся с брюнетом и пожал плечами.
– Трудно сказать, – вяло ответил он. – Будут курьеры…
– Ну, это дело ваше, господа! Я вам не мешаю… Мне только хочется вам задать один вопрос: скажите… вы, конечно, понимаете все значение этого дня?.. Эти дни исторические… Но… готовы ли вы к поражению?.. Или же вы твердо уверены в победе?.. Не отвечайте, если находите это неудобным. Но меня интересует психология революционера.
Печальные и кроткие глаза обласкали словно все лицо Тобольцева, когда брюнет слабо улыбнулся.
– Мы плывем по течению. Что мы можем сказать кроме этого?
– О! Это еще далеко от энтузиазма, который один зачастую создает успех!.. Кстати, известно ли вам, что, несмотря на данные директивы, вчера некоторые заводы закрылись и с флагами и песнями шли снимать других?
– Да, да!.. К сожалению, это так… Мы не можем направить движение в русло, не можем придать восстанию организованные формы… Все разбивается о настроение масс… Оно достигло такой высоты и напряжения…
– Ах, да разве не в этой стихийности вся ценность данного момента, как это было в октябре?
– Все это так! Но мы предвидим ряд промахов и гибельных ошибок, – вмешался угрюмо молчавший блондин.
Брюнет опять улыбнулся своей красивой улыбкой.
– Что делать? Мы сожгли за собой корабли… Судить нас будет история…
Тобольцев пошел к двери, когда его остановил блондин.
– Кстати, вы были вчера в "Олимпии"? Ходят такие слухи…
Тобольцев предложил гостям курить, сел на тахту и рассказал, что видел и пережил сам; как все они, бывшие близ эстрады, спасались через сад и двор соседнего дома. Его слушали напряженно, закидывали тревожными вопросами. Когда Тобольцев выходил, брюнет крепко пожал ему руку.
– От имени всех нас благодарим вас за услугу… Вы не можете себе представить, как трудно было найти квартиру!.. Страх растет в обывателях, и с каждым часом редеют ряды наших союзников!
Блондин тоже хмуро и застенчиво стиснул руку Тобольцева.
Соня пришла в десять. Лицо у нее было больное и маленькое. Блестящие всегда глаза угасли. Но, увидав улыбку Тобольцева, она опять поняла, как бесконечно далек он от нее… Бегло пожав ему руку, она прошла к проснувшейся сестре. "Что это значит? Почему ты здесь?" Соня рассказала. Катерина Федоровна слушала, бледнея:
– Позови Андрея!
– Почему ты меня не предупредил? – спросила она.
– Ты спала… Я не хотел тебя будить.
– Как ты смел решить без меня? Кто эти люди?
– Мои друзья! – Холодом повеяло от его голоса и лица.
– Андрей… Я предчувствую что-то ужасное… Я вчера догадалась, когда пришла Таня… Зачем ты Соню впутал?
– Она мне нужна. Я не могу допустить прислугу…
– Боже мой! – Она помолчала, закрыв лицо. – Скажи, по крайней мере, когда они уйдут?
– В пять часов. Не бойся, Катя… Мы приняли все меры…
Раздался звонок. Тобольцев кинулся в переднюю.
– Соня! Не забудь пароль! – кричал он на ходу.
Через час, покормив девочку, Катерина Федоровна вышла в переднюю. Тобольцев топил печку и, сидя на табурете, глядел в огонь. Соня в столовой хлопотала за самоваром. Голоса гудели в кабинете. Там уже было десять человек. Тобольцев постучался.
– Чаю хотите, господа?
– Пожалуйста… Пожалуйста…
Они с Соней внесли и поставили на окно самовар, чайник, посуду и закуску… Дым сизыми волнами плавал по комнате. Даже лица было трудно рассмотреть. Все смолкли и с интересом глядели на Тобольцева и на Соню.
С двенадцати звонки стали раздаваться все чаще. Тобольцев два раза прогнал выглянувшую няньку. Она пожала губы и побежала к барыне. "Гостей-то! Гостей!.. Чудеса!" – говорила она и покачивала головой. А у Катерины Федоровны падало сердце… Она вздрагивала при каждом звонке. "От кого?" – слышала она спокойный голос мужа. "От Софьи Федоровны", – звучал ответ. "Как это дико! При чем тут Соня?"
Соне тоже было странно и в то же время лестно слышать свое имя на всех устах.
Катерина Федоровна сидела у окна и глядела на улицу. Там было тихо. Два дворника разговаривали, сгребая снег. Извозчик на углу, обвязанный от мороза платком поверх шапки, ходил около саней и похлопывал в рукавицы. На большом дворе, наискосок, дети играли в снежки, и веселый визг их было так странно слышать в эти минуты… Вон прошла гувернантка с двумя девочками в зеленых плюшевых капорах. Кормилица в шубке и нарядной кичке266 вынесла младенца… «Все живут… всем легко!» Вон двое гимназистов с румяными щечками, весело болтая коньками, пошли на каток… Это дети соседа из серого дома… «Счастливые!» Вдруг она увидела, что барышня на углу подошла к городовому. «Это к нам, – поняла она. – Но зачем же она спрашивает?.. Неужели они все спрашивают?..»
– Андрей, поди сюда!
Да, они глядели на дом. К ним подошли дворники. Стали советоваться. Барышня озиралась на окна.
– Черт знает, что такое! – рассердился Тобольцев. Он без шапки выскочил на подъезд и столкнулся с входившей на лестницу девушкой.
– Скажите, вы не знаете, здесь номер двадцать три?
– Третий, вы хотите сказать? – резко перебил ее Тобольцев.
– Ах да… Может быть, и третий… Я не знаю наверно…
– В таких делах, сударыня, все надо знать наверно, а не расспрашивать городовых да дворников… Пароль? – сурово спросил он в дверях квартиры.
Когда она вошла в кабинет, он кинулся в столовую, бледный от злобы.
– Вот через таких дур сколько народу пропадет еще? Узнаю наших интеллигентов!.. Даже адреса точного дать не могут… Нарочно прибил у парадного хода мою карточку… Доска на двери есть… Нет-таки!..
– Здесь квартира двадцать третья? – спрашивали многие Тобольцева после звонка. – Пароль? – сердито обрывал он.
– От тети Кати! – сказал один брюнет в шубе нараспашку и с душой нараспашку, судя по его улыбке и глазам.
– Что такое? – спросил Тобольцев, загораживая вход.
– Ах да! – И брюнет добродушно расхохотался, махнув рукой. – От Софьи Федоровны… Честное слово, совсем забыл…
"Экие вахлаки!.." – думал Тобольцев.
В кабинет входили в шапках, пальто и калошах. Сидели не раздеваясь или сбрасывая пальто на диваны. Тобольцев подал уже третий самовар. Чаю все были рады. Мороз крепчал. Курьеры были голодны. Соня не успевала мыть стаканы. К трем часам набралось уже около тридцати человек. Два раза приходила Фекла Андреевна, один раз Наташа, потом студент Кувшинов. Все, с темными глазами и взволнованно смеясь, пожимали руку Тобольцева. "Интересно! – на его вопрос ответил Кувшинов и встряхнул волосами. – Не каждый день такие впечатления переживаешь…"
Одни уходили, являлись другие. Целый калейдоскоп лиц прошел перед Тобольцевым. Внезапно явился Потапов. Гул голосов встретил его, когда отперлась дверь кабинета. Она захлопнулась, и жужжанье голосов напоминало звуки улья.
По коридору, взад и вперед, мимо Сони ходила недавно пришедшая Катя Кувшинова. У нее было необыкновенное лицо, полное какого-то торжественного мира, словно она шла от исповеди. Соня мягко предложила ей чаю.
– Нет, благодарю… Боюсь не успеть… Мне сейчас дадут поручение…
– А вам не страшно попасть под пули?.. Нянька прибежала сейчас из молочной. Говорит, что где-то стреляют.
– Да, с утра стреляют во многих местах… Но это все равно!.. Мы на это идем…
К ней подошел Тобольцев.
– А вам муж, Катерина Дмитриевна? От тоже курьером? Он был здесь час назад.
– Я его с утра не видала… Мы с ним простились, – как-то необычайно просто сказала она, но у Сони мороз пробежал по спине.
Тобольцев схватил руки Кати.
– А ваша девочка?
– Мы ее отдали знакомым… Если с нами что случится, ее отвезут в деревню, к бабушке… – Ее ясные глаза глядели через их головы куда-то вдаль. Звук голоса был глубокий и нежный, и в нем звучало отречение.
Тобольцев потер лоб, словно силясь что-то понять, потом ушел в столовую. Соня подошла к нему, потрясенная выражением его глаз, и мягко положила руку на его плечо.
– Сонечка… Мы с тобой видели сейчас героиню… Время шло, и настроение заметно менялось. Курьеры подъезжали, взволнованные. Получив директиву, зажав в руке или спрятав на груди бумагу, мчались назад. Дверь подъезда внизу гулко хлопала. В передней, несмотря на топившуюся бессменно печь, стоял холод, и Соня кашляла, кутаясь в платок. Тобольцев пил чай, сидя на табурете у печки.
Приехала Софья Львовна и тоже прошла в кабинет. Немного погодя она вышла и окликнула Тобольцева: "Послушайте! Нам там нечем дышать… Уступите нам еще одну комнату!"
– Откуда вас столько набралось?
– Узнали, что вы дали квартиру, и кинулись сюда… Вы думаете, легко найти? Обыватель отшатнулся… А ваша Засецкая…
– Почему же она моя?.. Ха!.. Ха!..
– Ну, да об этом потом… Ради Бога, дайте комнату!.. Мы – районные… Мы только там мешаем и путаемся…
– Пожалуйте в столовую… Сюда никто не войдет!..
В четыре часа резко дрогнул звонок. Катерина Федоровна ахнула и выглянула в переднюю.
– Таня!.. Да вы с ума сошли, так звонить!..
– Ах, пустяки!.. Да… Что я?.. Здравствуйте… Ну что там звонок! Если б вы знали, что делается!.. Николай Федорович здесь? – Она скрылась в кабинете. Из-за двери Тобольцев расслышал ее басистый голос. – Это невозможно, господа!.. Там стреляют по своим… – Какие солдаты?.. – Из Манчжурии… Они просят поезд вернуться на родину… – Им надо дать… – Как это нелепо, что об этом не подумали!
Через десять минут Таня вылетела, как бомба.
– Ну уж ваша Засецкая! – зашипела она на Тобольцева. – К ней пришли просить квартиру на завтра. А этот, ее старикашка, как выскочит, как затрясется! "Мы уезжаем… Оставьте нас в покое!.." А она: "Сергей Иваныч… Ах, Сергей Иваныч!.." Сама струсила, видно… А еще все хочется роль играть. Противная каботинка!.. Ну, прощайте, друг… Пожелайте мне успеха…
– Таня, постойте… Почему "прощайте"? Фу, как это все глупо! Почему не "до свиданья" все-таки?
– Ах, а я как сказала?.. Ну, до свиданья…
Она пошла к двери и вдруг вернулась, стихшая внезапно, с каким-то новым, странным лицом. "Поцелуйте меня", – сказала она грустно. Тобольцев схватил ее голову и поцеловал ее лоб, ее наивные и ясные глаза. Что-то оборвалось вдруг в его груди… Она кивнула головой и вышла… Звук ее быстрых шагов долетел с лестницы. Внизу хлопнула дверь… Тобольцев, бледный, проводя рукой по глазам, глядел ей вслед.
– Таня ушла? – спросила Соня, входя в переднюю.
– Да… И я чувствую, что никогда ее больше не увижу…
Соня вздрогнула. Все значение этих дней вдруг встало перед нею." Многие ли из тех, кто сидят там, за этими дверями, встретят Новый год?.. Нет! Даже завтрашний день?
Сумерки падали. Тобольцев внес лампу в кабинет и задернул шторы. Зажег висячую лампу в столовой. Там тоже стоял гул голосов и плавал сизый дым.
– Обед скоро аль нет? – спрашивала нянька, входя в переднюю. – Марья говорит, на плите все уже сгорело…
Тобольцев взял ее за плечи и выставил за дверь.
Пробило пять часов. Катерина Федоровна подошла к мужу, тяжело ступая на всю пятку, "Андрей, скоро ли они уйдут? Меня трясет лихорадка". У нее было больное лицо.
– Я не могу их выгнать!.. – Он поцеловал ее руку.
В шестом часу Софья Львовна вышла первая из столовой. За ней гурьбой все высыпали в переднюю. "Николай Федорыч тут?" – спросила она хозяина и постучалась в кабинет. Через минуту она вышла вместе с ним. Потапов был в какой-то куртке верблюжьего цвета.
– Весь день по морозу бегал, – объяснил он. – Ну, до свиданья, Андрей!.. И горячее тебе спасибо! Коли понадобится, не откажи дать ночлег…
– Ну, еще бы!.. Я так буду рад! Заходи!..
Постепенно стали выходить и из кабинета. Соня спешно простилась и пошла в лечебницу.
Когда Тобольцев запер за последним гостем, он вошел в кабинет. Катерина Федоровна у письменного стола разбирала какие-то обрывки бумаги. У лампы, скомканная в пепельнице, лежала записка, оторванная от блокнота. Она развернула ее.
– Что ты делаешь, Катя?
– Кто здесь был? Что это за буквы вместо подписи?
– Где? – Он вырвал записки… "Разрешите сигнализовать поездам… Стреляют в своих…", "Разрешите рабочим завода…сить друж…", "и выжидать дальнейших дир…" Край был оторван. Затем подпись: "И. К." Угла не было.
– Дай все бумажки сюда!.. Ищи в корзине… Вон на ковре, у кушетки, еще что-то белеется…
– Записка… и та же подпись… Андрей! Что это значит?
Тобольцев молча жег их на свече.
– Поищи хорошенько, Катя, в пепельницах… под стаканами, вон там…
Она бродила, бледная, заглядывая под кресла, одергивая скатерти на столиках… Не было ничего…
Вдруг она выпрямилась, подошла к столу и стояла перед мужем, суровая и бледная.
– А если б по их следам, сейчас же, вошла полиция, когда они были тут?
– Тогда бы мы пропали, Катя! И мы… И они…
– Да? – Ее глаза сверкнули. – Ты это сознаешь?
– Я в этом ни минуты не сомневался!..
Она вдруг смолкла и закрыла глаза. Она стояла, держась за виски руками… Казалось, земля вдруг дрогнула и поплыла под нею… Раскрылась какая-то бездна и глядела ей в лицо жадными, немыми очами… "Конец!" – поняла она вдруг так ясно, как будто кто-то сказал громко в ее душе это слово.
Она села в кресло и молчала, неподвижно глядя на ковер… Сколько молчала?.. Не помнит… Он тоже замер у стола. И когда она подняла наконец с трудом глаза, – с таким трудом, как будто чья-то железная рука легла на ее затылок и пригнула к груди ее когда-то гордую голову, – она увидала, что он бледен и что даже губы у него белы…
– Ну? – скорее вздохнула, чем произнесла она, и смолкла опять, словно ожидая чего-то… последнего удара, который оборвет ее жизнь…
Он молчал. Только взмахнули его ресницы, и глаза его, сверкающие и большие, устремились на нее с непередаваемым выражением упорства и в то же время мольбы…
Она тихо ахнула, закрыла опять лицо, и плечи ее затрепетали. Это были беспомощные и горькие рыдания женщины, обманутой, раненной в сердце, утратившей самые заветные иллюзии.
– Катя! – беззвучно прошептали его белые губы…
"Это она так плачет?.. Она умеет так плакать?"
Он медленно перешел комнату и тихонько опустился перед нею на колени… Роковое значение этого момента почувствовал он только сейчас, и задрожало не только его тело, но и его душа… Он глядел на белую дорожку пробора между бандо пышных черных волос, на этот лоб и бархатные брови, властные, чудные брови, пленившие его своим индивидуальным изломом, так горестно сжатые сейчас в незнакомом ему выражении. Он глядел на эти тонкие, длинные пальцы, закрывавшие ее лицо, искривленные сейчас страданием; на эти руки артистки, которые он обожал… которые так часто вводили его, покорного и очарованного, в волшебные чертоги поэзии!.. Его руки тихонько, робко обвили ее стан, как будто перед ним была чужая и недоступная ему женщина, а не это знакомое до мелочей и жадно любимое тело, в котором он обожал все: и его смуглый тон, и его пряный, индивидуальный запах, и все его изгибы и линии, даже его недостатки… И как бы нарочно, чтоб углубить его страдание, память чувств в этот роковой миг развернула перед ним мгновенно все, что дала ему эта женщина, ее тело, ее душа, ее темперамент, покоривший, захвативший надолго его капризную фантазию, утолявший его требовательную чувственность, даривший ему минуты божественного экстаза… Он ее любил… Ее одну любил, и никогда не разлюбит! Он это знал… Никогда не забудет, он это знал!.. Какие бездны ни бросила бы между ними жизнь, какие бы женщины ни стали на мгновение между ним и памятью его сердца и нервов, он ее не забудет… Он это знал!.. И все-таки… все-таки он молчал в это мгновение, когда решалась их судьба, когда рушилось их счастье, когда одного слова было довольно, чтоб высохли эти слезы и она вновь улыбнулась ему той властной, чудной улыбкой, которую он любил…
Но этого слова сказать он не мог… Нет!.. Не было силы в мире, которая заставила бы его солгать ей в эту минуту, бросить ей кроху утешения, искру надежды, которых бессознательно ждала ее кричавшая от отчаяния, истекающая кровью душа… Нет!.. В его собственном сердце не было ни смятения, ни колебаний… Кто-то решил за него… Кто-то сказал свое слово… И оно было бесповоротно, как смертный приговор… В эту минуту он глядел на нее, как утопающий, схватившийся за верхушку мачты, перед тем как погрузиться в море, глядит в последний раз на обширный океан, на небо, на краски заката, на все, чем он владел, что он любил и что он теряет, уходя… Он измерил глубину своей утраты… Но ничего изменить, ничего отвратить он уже не мог…
Она рыдала, склоняясь все ниже когда-то гордой головой. Так плачет внезапно ослепший, у которого судьба украла радость. Что заменит ему потухший блеск солнца? Краски неба? Цветы? Улыбку милого лица?.. Так плачет путник, которого ночь застигла в пустыне… Что может его утешить в его трагическом одиночестве? Тобольцев знал, что нет на человеческом языке слов утешения в такие минуты! И он их не искал… Его душа была пуста, как будто вихрь ворвался в нее в эту ночь и унес с собой все, чем он жил еще вчера!
Он встал тихонько и вышел из комнаты, из дома…
Черная ночь обняла его холодными руками… Он оглянулся на освещенные окна кабинета… "Прости, Катя!" – прошептал он… Глаза его были сухи… Душа была пуста…
Катерина Федоровна не ложилась. Осунувшаяся и согнувшаяся, как будто горе сидело на ее плечах, она бродила по комнатам, равнодушная к плачу Лизаньки, машинально кормя ее, когда нянька подносила к ней девочку, и без поцелуя укладывая ее вновь в постельку.
В полночь раздался робкий, еле слышный звонок. Она кинулась в переднюю. Зубы ее стучали. "Кто тут?" – хрипло спросила она, потом наложила цепочку. Из темноты на свет лампы, горевшей в передней, глянуло чужое, женское испуганное лицо.
– Кто вы? Что вам нужно?
– Впустите меня, ради Бога, на минутку!..
Катерина Федоровна сняла цепь. Барышня, с милым бледным личиком и полными ужаса темными глазами, вся дрожала.
– Это квартира Тобольцева? Вы его жена?
– Да… Что случилось?
– Я вас хотела спросить… Где они? Куда они все делись?
– Ах да… Вы про них? Ушли.
– Когда? – Яркой радостью вспыхнули глазки.
– Давно… В шестом часу…
– Ах, слава Богу!.. И все целы?.. Никого не арестовали?
– Никого… Я сама видела, как ушли последние…
– Ах, спасибо, спасибо! Камень с плеч! Понимаете, они должны были в десять быть в другом месте… И до сих пор их нет… Значит, все целы? До свидания!..
Катерина Федоровна заснула только в три. Но сквозь сон она узнала звук отпираемого замка. "Слава Богу!.." – подумала она и в первый раз за этот день вздохнула полной грудью.