XV
В квартире Засецкой стоял гул.
Были тут пожилые люди и молодежь. И все взволнованные, все потрясенные обсуждали это событие и горячо спорили. Мятлев говорил: «Какая нелепость все эти демонстрации!.. Кому нужны все эти жертвы?» – «Да, выходить на убой без оружия, конечно, безумие!» – возражал адвокат. – «Позвольте, во имя чего их сейчас изувечили? Что выиграли они?» – «Ваше сочувствие…» – «О, извините!.. Это слишком дорогая цена за наше сочувствие… Откровенно говоря, я осуждаю это безумие… эту гибель молодой жизни… России силы нужны, люди, знания… А не эти экзальтированные выходки…»
Засецкая жадно прислушивалась и соглашалась со всеми.
Тобольцеву невольно бросилась в глаза одна девушка с перевязанной головой, с бледным и острым лицом.
Он узнал ее. Она шла рядом со знаменосцем, и Тобольцев видел, как она упала под копыта лошадей.
– По ней все проехали, можете себе представить! – говорил Тобольцеву Мятлев. – И все ребра целы, и ничего не сломано. Только рана на голове… неопасная… Когда её сюда привезли без памяти, мы думали, она не встанет… Убита… А она, видите, на ногах!.. Только, по-моему, она ненормальна…
– Иванцов! Вы тоже тут? – удивился Тобольцев.
– Конечно! Как мог бы я не быть среди моих товарищей? – усмехнулся он. – Я шел в первом ряду…
У него был ужасный вид. Правая рука разбита и вывихнута. Один глаз, по которому пришелся удар нагайкой, почернел, закрылся и вздулся. Через лоб шел кровавый шрам. «На всю жизнь отмечен, – горько говорил он. – Бог с ним, с глазом, коли пропадет! Лишь бы рука уцелела…»
Засецкая подошла, взволнованная.
– Какой ужас!.. Что мне делать с этой девушкой? Видите, у неё голова перевязана… Говорят, её жених нес знамя и его убили на её глазах…
– Кто говорит?
– Все… И, кажется, она не в себе…
– Может быть, только опасно ранен?.. Где он?
– Отвезли в частную лечебницу какую-то… Отбили… Поговорите с ней, ради Бога, Андрей Кириллыч! Ах, вот она…
Девушка подошла к Тобольцеву, глядя на него «взглядом безумной Офелии», подумал он невольно. Вся она, с этими блуждающими и горящими глазами, с тонкими губами резко очерченного рта, с острым подбородком и призрачно-белым лицом, была какая-то жуткая…
– Послушайте, вы… – заговорила она, кладя цепкую руку на плечо Тобольцева. – У вас такое лицо… Вы, наверно, нам сочувствуете… Окажите мне услугу…
– Что вы хотите? – ласково спросил Тобольцев и взял её холодные как лед руки.
– Дайте мне револьвер… Ради Бога, дайте!..
– Зачем? – Он увел её к дивану, в гостиную, и сел рядом. – Что вы, бедненькая деточка, будете с ним делать?
– Ради Бога, дайте!.. Я уж знаю что… Я не могу жить спокойно… Мне надо отомстить… Ведь вы знаете, что его убили?
– Нет, это ещё неизвестно… Хотите, я съезжу по всем больницам и разыщу его? Дайте мне его имя… И ваш адрес…
– Адрес?.. Нет, я не вернусь домой! Я не хочу сейчас попасть в их руки…
– Где же вы будете эту ночь?
– Я? – Она оглянулась блуждающими глазами. – Не знаю где…
Тобольцев встал.
– Ну хорошо… Я вас свезу к себе… Полежите у меня на квартире, пока пройдет ваша рана. У вас лихорадка… А я вам привезу все сведения…
Она задрожала всем телом, взглянув на окна.
– Нет, нет, – успокоил он. – Мы поедем, когда стемнеет… Теперь лягте…
Он подошел к Иванцову.
– У вас есть где провести эту ночь, Иванцов? Я потому спрашиваю, что если негде, то моя квартира к вашим услугам по-прежнему. Вот адрес…
– Благодарю вас… Конечно, будет благоразумнее не возвращаться домой… Всюду рыщут сыщики. Хозяйка выдаст меня, когда перевязки увидит. Кстати, помните Дмитриева? Вашего земляка, который жил у вас? Он, кажется, убит…
– Неужели??
– Кажется… Мне кто-то сказал сейчас. Спасибо вам, Тобольцев, за все! Может быть, не увидимся… Я хотел бы все-таки ближе к центру быть в эти дни. А Соколову увезите и спрячьте… Это будет хорошо… Она сильно замешана… За ней следят…
Лиза не могла усидеть дома. Взяла извозчика и поехала к Никитским воротам. Дальше не пускала полиция.
Взволнованная толпа рассыпалась кучками по тротуару. Бледная, с огромными глазами и разлившимся зрачком, Лиза ходила от группы к группе. Вдруг её окликнул знакомый голосок. Это была Бессонова. Лиза страшно обрадовалась.
– Как всё это глупо и бестолково вышло! – звонко говорила Бессонова. – Наши все раскачаться не могли… Колебались-колебались… И кончили тем, что опоздали выступить… Ах, какая досада!
– Значит, все благополучно? Все целы?
– Наши-то целы… А серых избили ужасно!
Лиза чуть не упала.
– Ах! Вон идет Зейдеман с Софьей Львовной… Они видели все… Зейдеман, подите сюда! – на всю улицу крикнула Бессонова.
Красавец-техник со своей невестой подошли, оба взволнованные. Он рассказал все, как было… Лиза наскоро простилась с ними, взяла извозчика и велела везти на Тверскую.
Но тщетно искала она проникнуть туда. Все переулки были заперты. Полиция свирепо гнала всех обратно. Дворники посыпали песком и снегом мостовую, Но кровь впитывала в себя снег и окрашивала его темной, зловещёй краской.
Лиза вернулась ни с чем и заперлась у себя, поджидая звонка, подбегая к окнам, ломая руки… Но долго усидеть не могла. «Может быть, он ранен? Домой приехал?»
Она кинулась к Тобольцевым. Ей отворила Катерина Федоровна.
– Тише!.. Адя спит. У него всю ночь животик болел. К перемене погоды, должно быть… А я думала, это Андрей…
– Так его нет? – Лиза села. Ноги у неё ослабели разом.
– Да, исчез куда-то. Обедать пора. Все перегорело уже… Удивительный человек! Никогда не скажет, ждать ли его, нет ли. Я думала, он у вас… Что же ты не раздеваешься?
У Лизы было такое ужасное лицо, что Катерина Федоровна дрогнула.
– Боже мой! Что-нибудь случилось?
– Ни… ни-че-го… Нет… Ни-че-го…
– Что ты толкуешь?! Разве я по твоему лицу не, вижу?.. Маменька скончалась, что ли?
С Лизой сделалась истерика… Но Катерина Федоровна, подав ей валерьянки, успокоилась. Она поверила, что это личное горе Лизы, которое та обещала доверить ей потом… потом…
Лиза не могла усидеть и здесь и кинулась домой.
Может быть, он у матери?
Жизнь Замоскворечья текла своим мирным путем, далекая от драмы, разыгравшейся в центре. И эта безучастность обывателя казалась Лизе трагическим диссонансом.
Стемнело. Капитон, ездивший с дочкой купить чего-то у Филиппова, вернулся испуганный, с круглыми глазами. Ему отперла Лиза, белая как мел…
– О, Господи! Что на Тверской-то творится! Ты не слыхала?.. Не пускают… Серафима где?..
– Сейчас вернулась.
– И дети дома?
– Да, все целы.
– Ну, слава Тебе Господи! – Он перекрестился и пошел наверх, к матери. А Лиза бросилась опять к окну.