III
Сожители Тобольцева продолжали свои ночевки и обеды. Хотя все они, благодаря стараниям Андрея Кириллыча, кое-как пристроились, но заработок был неверен. Притом каждый из них имел кандидата на кушетку или на диван. Эти кандидаты проводили у Тобольцева день, два, когда неделю, по-старому… Как ни досадовал хозяин, но изменить здесь ничего не мог; особенно когда среди кандидатов оказывался нелегальный. В эти дни, чтоб провести с невестой вечер, он должен был брать билеты в театр.
– Что делать, Катя? Не на улицу же мне их гнать! – сказал он ей как-то раз.
– Бывают же такие нахалы!.. Выживать человека из собственной квартиры…
– Как можно на них сердиться! К кому же они пойдут?
– Это мило! Во всей Москве нет никого, кроме тебя?.. И что же это? Давно такой порядок? – Она была так расстроена, что Тобольцев невольно призадумался.
– Ну хорошо, – примирительно сказал он. – Мы всё это устроим на будущее время… Но бывают случаи исключительные, как сейчас. У человека нет бумаг, и он скрывается.
Сказал он это и не рад был. Она так взволновалась, что даже осталась равнодушна к его поцелуям.
– Вот что, господа! – заявил Тобольцев на другой день своим жильцам. – Вы здесь, как у себя дома, с утра до девяти вечера и с часу ночи до утра. На на эти три-четыре часа я прошу одиночества. Они мне нужны… И «кандидатов» своих осведомьте о новых порядках. Идет, что ли?
Все сконфуженно благодарили, тронутые деликатностью Тобольцева… Промолчал один Чернов… Скосив глаза на дно стакана, из которого он тянул вино, он придал лицу такое идиотское выражение, что все закипело в Тобольцеве.
Чернов очень скоро прожил деньги и явился за новой получкой. Это было за обедом… Чернов был в прекрасном смокинге Тобольцева и в новых воротничках до ушей; они подпирали ему щеки и придавали ему какой-то накрахмаленный вид… «Ой, не просыпься!» – Так и хотелось крикнуть Тобольцеву, когда Чернов вошел в столовую и поставил свой цилиндр на стул. От одного вида этого цилиндра и взбитого хохла Тобольцеву стало весело.
Чернов остановился в дверях, стягивая новые перчатки, и отдал всем присутствовавшим общий полупоклон.
– Выход jeune premier’a на сцену по всем правилам искусства… Ха! Ха!.. Боже мой, как ты великолепен!
– Мне надо с тобой говорить-ть, – напыщенно изрек Чернов.
– Сделай одолжение, только пообедай раньше. Нянечка, ещё прибор! Ну? В чем дело?
– Я не м-могу при всех…
– Тайна, стало быть? Ха! Ха! Ну ладно!
– Ты, кажется, в прекрасном настроении? – не то ядовито, не то печально бросил Чернов и налил себе рюмку.
– С чего бы мне печалиться? А ты как поживаешь?
Чернов сделал плечами трагически беспомощный жест и, поймав грибок, понес его ко рту. Тобольцев рассмеялся и ударил Чернова по плечу. Гриб скользнул по губам Чернова и упал на тарелку вместе с вилкой. Все расхохотались.
«Экая скотина здоровая! – подумал Чернов. – И резвится-то как скотина…»
– Знаю наперед, о чем будет речь, – добродушно начал Тобольцев, бросаясь после обеда в кресло в кабинете и ковыряя зубочисткой в зубах. Чернов иронически раскланялся.
– Пока у тебя были деньги, ты две недели носу не показал…
– Я не хотел м-мешать…
Чернов сел, повел плечами и выразительно скривил
– Ха! Ха!.. Ты, кажется, воображаешь, что ты на сцене? Шевелись, братец!.. У меня только полчаса времени свободного…
Чернов поднял левую ноздрю. «Мужик!» – говорило его оскорбленное лицо.
– Ты пришел не вовремя, Егор! Денег у меня нет. Я тебя предупреждал… Ведь не ты один нуждаешься…
– То есть… Как эт-то нет-т денег?!
– Очень просто. Как не бывает… Ты это лучше всех по себе должен знать.
– Н-но… я не платил-л до сих пор за ном-мер… Если не заплачу, меня выгонят…
– Это недурно!.. А почему же ты не заплатил?
Чернов выкатил глаза и поднял плечи до угией.
– Что за допр-рос-с?! У меня было только пятьдесят рублей… Я пил-л, ел-л… Дал задатку десять рублей… И обещал внести остальные нынче… Ты сам заметил, что я не обедал у тебя две недели!
Тобольцев комично раскланялся.
– Благодарю покорно!.. Это называется – выгадать в моем кармане… На что ты рассчитываешь, однако, Егор?.. Ты, как я вижу, свой бюджет определил не менее чем в сотню рублей в месяц?
– Это М-осква, н-надеюсь… Ни один порядочный человек не может прожить на меньшее! – с негодованием крикнул Чернов. – Я нанял номер не где-нибудь, а в «Пет-тергоф-фе»143! Меньше двадцати пяти рублей номеров там не было… Нельзя же, в самом деле, меня в каморку запрятать! Чтоб я ни одного порядочного лица принять не мог… Вот-т ещё!
Тобольцев с секунду большими глазами глядел на приятеля, потом залился хохотом. Чернов принял ещё более накрахмаленный вид. Его наглые глаза выкатились.
– Ха!.. Ха!.. Ха!.. Батюшки… Вот так жанрик!
– Не ппо-нни-маю, что тут смешного?
– Ах ты, шут гороховый! – в изнеможении пролепетал Тобольцев. – Ха!.. Ха… Ну, неоцененное сокровище!.. Выходит так, что я же перед тобой виноват?
– Я не знаю, как называется этот поступок, когда человека выгоняют на ночь на улицу!
– Это с пятьюдесятью-то рублями!? Ха!.. Ха!.. Ха!..
– Тут дело не в ден-ньгах, – со «слезой» перебил Чернов. Тобольцев прыснул и махнул рукой.
– Что у вас там такое? – раздался за дверью голос жильца-студента. – Можно войти?
Чернов, с раздувшимися ноздрями, кинулся к двери и повернул ключ.
– Что за нахальс-ство?.. Поговорить не дадут!..
Чернов терпеть не мог решительно всех жильцов и «кандидатов». «Долю его отымают», – язвила нянюшка. Грубость Чернова вывела на этот раз Тобольцева из себя.
– Ну, однако, всему конец бывает. Даже моему терпению, – холодно заговорил он, вставая. – Выходит так, что я как бы обязался содержать тебя, отняв у тебя кушетку для другого?
Чернов почувствовал близость бури и сразу стал меньше.
– Зачем эт-ти оскорбления? Я просто обращаюсь за помощью. Если я не внесу за квартиру нынче…
– То завтра ты уляжешься на мою постель и будешь считать себя вправе? Так?.. Ну ладно, Егор… вот тебе последняя двадцатипятирублевка…
Чернов побледнел…
– Как последняя? Ты говорил-л…
– Что обещал, то исполню… До июля ты будешь получать пятьдесят рублей, но ни копейкой больше! А следующий месяц только двадцать пять. Эти деньги даю авансом. Больше не жди!
Чернов поспешно спрятал бумажку.
– Так что, если мне письмо придется написать-ть, у меня не найдется восьми копеек для марки? – попробовал он опять иронизировать.
– Ну, и не пиши писем! Кто тебя просит? Мир от этого ничего не потеряет…
– А ты пробовал когда-нибудь остаться без карманных денег?
Тобольцев свистнул.
– Мне придется делать долги… – негодовал Чернов.
– Да что я тебе – отец, муж, свекор?.. Вот навязался, прости Господи! Да ступай ты, пожалуйста, ня все четыре стороны… Делай долги, хоть грабь! А с меня довольно… Пора и честь знать!
Он растворил дверь и вышел в столовую.
– И это называется дрруж-бой!!.
Результатом этого визита было то, что Чернов снова объявился в квартире Тобольцева. Он вставал в двенадцать, пил дома, в «Петергофе», чай. Потом шел к приятелю и до обеда валялся на тахте, в его кабинете, с злой холодностью глядя на всякого, кто пытался нарушить его уединение. Уходил он только в восемь, после чаю, и почти всегда последний.
«Погоди, погоди ужо!» – думала нянюшка, поджимая губы.
И вот в один из вечеров к Тобольцеву позвонились. Чернов из кабинета услыхал разговор с нянюшкой и поспешил в переднюю.
– Передайте барину, что приду по делу завтра, в девять, и чтоб он никуда не уходил! – повелительно говорил незнакомец. Это был совсем молодой человек, с усиками и в очках. Одет как приказчик: в пальто, пиджаке и вышитой русской сорочке. Бледное круглое лицо его было самоуверенно, почти дерзко.
– А как о вас доложить? – угрюмо спросила нянюшка.
– Никак не надо. Он меня давно ждет. Сам догадается.
Чернову он не поклонился, только сощурился, хотя тот и выкатил на него глаза и ни разу не моргнул.
– Вот так нахал-л! – возмутился Чернов, когда дверь затворилась за гостем. – Поклонил-лся бы!
– А чего тебе кланяться?.. Ты нешто хозяин? Небось он сразу видит, что ты с боку припека…
Чернов почувствовал тайну. Инстинкт самосохранения подсказывал ему необходимость стать опасным для Тобольцева. Тогда будущность его, Чернова, была бы обеспечена.
На другой день он досидел-таки до девяти, пока Тобольцев грубо не выпроводил его из дома. Но в переулке Чернов дождался, когда к подъезду подъехали сани. Он был очень доволен смущением «нахала в очках». Два раза «нахал» оглянулся на Чернова, продолжавшего стоять на углу.
– Эсвозчэк… – окликнул Чернов, когда незнакомец скрылся в подъезде.
– Занят, – услышал он угрюмый ответ.
– Ну! Так и есть! – Посвистывая, Чернов стал бродить неподалеку.
Тобольцев вышел сам на звонок и вопросительно уставился в лицо пришедшего. Оно показалось ему знакомым.
– Сосновицы, – произнес тот условный пароль.
Глаза Тобольцева засверкали.
– А-га!.. Очень рад! Я давно вас жду… Пожалуйте в кабинет…
– Я спешу, у меня тут извозчик, – ответил гость, снимая все-таки пальто. – Впрочем, папиросочку не откажусь выкурить. Сам о вас давно наслышан. Желательно видеть ближе…
Они крепко пожали друг другу руки.
В квартире не было никого. Гость с любопытством осматривался. Тобольцев подвинул к нему папиросы и пепельницу.
– Вы… Федор? – улыбаясь, спросил он и зажег спичку.
– По прозванию Ртуть, – спокойно добавил тот, наклоняя озаренное светом спички лицо и раскуривая папиросу.
– А ваше отчество?
– Назарыч…
– Федор Назарыч, а ведь мы встречались… Помните, на кладбище?.. Ах, какая это была замечательная речь! У вас талант оратора… Ха!.. Ха!.. Но уж и ядовитый же вы человек!.. Прямо в сердце ужалили нас, интеллигентов…
Скосив глаза на кончик папиросы и краснея, рабочий молчал. Но было заметно, что он очень польщен.
– И неужели вам сошло даром?
– Представьте! – усмехнулся тот. – Сошло.
– Хотите чаю, Федор Назарыч? Интересно бы поговорить…
– Извините, тороплюсь… в другой раз, может быть… Мне самому интересно… А вы, господин Тобольцев, будьте добры мне чемоданчик приготовить!.. Он у вас тут, в квартире?
– Да, да, конечно… Я сейчас притащу его…
– Кстати, я хотел вас спросить… Кто у вас этот субъект, который вчера меня тут видел? Вы в нем уверены? – Дерзкие темные глаза из-под очков пытливо впились в лицо Тобольцева. У того дрогнули и высоко поднялись брови. – Вы, господин Тобольцев, как сочувствующий нашей партии, пользуетесь громадным доверием… И, конечно, не без основания… Но из моих сношений с интеллигенцией я вынес заключение, что конспиративность – черта весьма редкая в вашей среде…
Он помолчал и медленно стряхнул пепел. Тобольцев чувствовал, что краснеет, как школьник.
– Вот хотя бы присутствие этого господина здесь… Вы меня извините, но вы поступаете неосторожно…
– Его здесь нет, – смущенно перебил Тобольцев.
– Да, но он дежурит в переулке… Я хоть и страдаю глазами благодаря моей профессии, но узнал его сразу.
Гость, пощипывая усики, с вызовом глядел на Тобольцева.
Тот вскочил… «Ну, не мерзавец ли?!»
– Послушайте! Вы, пожалуйста, не беспокойтесь!.. Он любопытен, как баба, но человек вполне порядочный… Уверяю вас, я не знал этого! Хотите, я сейчас прогоню его? Хотите?
Рабочий не то чтоб усмехнулся, а как-то покрутил губами, с оттенком обидного снисхождения. Это ясно почувствовал Тобольцев.
– Это лучшее средство подтвердить его подозрения, если они явились… – небрежно заметил он. – Впрочем, чемодан-то он и без подозрения разглядит…
– Уверяю вас, что это неважно!.. Завтра он забудет…
Гость докурил папиросу, потушил её и поднялся.
– Жаль, что вы не партийный!.. Тогда вы поняли бы, что в этих делах нет мелочей… Не только из-за таких оплошностей, а из-за гораздо меньшего, из-за оброненного словца пропадали десятки людей и тормозилось дело. Я убежден, что этот… барин (с неуловимой иронией сорвалось у него) не погнушался… из любопытства, конечно… спросить извозчика, куда он нанят… Хорошо, что я его заранее не подговаривал… точно предчувствовал эту комбинацию… А, впрочем (он вдруг молодо рассмеялся), вы духом не падайте!.. Это я вам так, на будущее время нотацию прочел… Ну-с, где чемоданчик?
Вдвоем они осторожно снесли его и положили в сани.
– Так как же, господин Тобольцев? Уязвил в самое сердце? Ха!.. Ха!.. Трогай! – Он коснулся маленькой рукой спины извозчика.
– А куда трогать-то? – хмуро спросил тот.
– А вот, голубчик, прямой путь… А стихи ваши мне очень понравились, господин Тобольцев. И читать вы – мастер! Честь имею кланяться… Вы что же это на морозе, да без пальто?.. Приятеля выглядываете? А вон он, за угол юркнул…
– Вы не поедете мимо? – сквозь зубы спросил Тобольцев.
– Конечно, конечно… Зачем мимо? Мы в другую сторону свернем, – иронически поддакнул рабочий. – Очень рад был познакомиться! – Он крепко потряс руку Тобольцева.
Не успели сани скрыться, как Тобольцев кинулся бежать за угол. Лицо его пылало… «Ведь прав!.. Во всем прав!.. И вот это-то всего больнее… Ах, черт! Как свяжешься с этими партийными, всякий раз точно в лужу сядешь…»
Не успел он свернуть из переулка, как чуть не ударился лбом с Черновым.
– Мерзавец! – завопил Тобольцев, хватая Чернова за рукав пальто. – Так ты подглядывать?..
Тот молча сделал несколько отчаянных движений.
– Нет, шалишь!.. Я тебя научу! – Тобольцев скрежетал зубами. В нем разом закипела его «мужицкая» кровь.
Вдруг случилось что-то необыкновенное. Чернов сделал свободной рукой два-три движения… И не успел Тобольцев моргнуть, как у него в руках осталось пальто. А Чернов в одном смокинге и в цилиндре мчался, как балерина, на носках по панели.
Тобольцев опешил, потом дико гикнул и кинулся вслед. Так промчались они с полминуты… Но Чернов был далеко впереди. Он оглянулся. Тобольцев поднял кулак и зарычал: «Убью!..» Чернов, как преследуемый гончей заяц, дрыгал всем телом, промчался ещё немного и скрылся за утлом.
Улица была пуста, но вдалеке уже слышались голоса…
Тобольцев поглядел на пальто, перекинутое через его руку, потрогал свои волосы и вдруг расхохотался.
Его обогнали двое студентов. Потом, оглянувшись, они замедлили шаг.
– За жулика приняли… Ха!.. Ха!.. А квартира настежь стоит… Ладно! Поглядим, когда он теперь за пальто вернется…
На другой день Тобольцев получил записку по городской почте: «Отказываюсь понимать. Если ты болен, пригласи врача. Если сошел с ума, тебя надо посадить в желтый дом. Но нельзя же на людей с кулаками кидаться! Я из-за тебя простудился. Потрудись немедленно вернуть пальто!»
– Ах, черт!.. Подумаешь, не мое это пальто, а его собственное! – расхохотался Тобольцев. – Нет, положительно он неподражаем… Как не дорожить таким экземпляром?
Он отправил пальто с кухаркой, и через день Чернов опять украшал собою диван в кабинете друга. Инцидент казался исчерпанным. Так прошло три недели.
И вот как-то в праздник, за обедом, раздался звонок, и нянюшка подала Тобольцеву визитную карточку.
– Просите в кабинет, – сказал хозяин, вытирая рот салфеткой. – Сейчас выйду…
– С кем имею честь?.. – начал было он, притворяя за собою дверь. У книжного шкафа, внимательно щурясь на корешки книг, стоял красивый блондин, одетый изящно, с модной бородкой и гладко выбритыми щеками. Он как-то хищно глянул в зрачки Тобольцеву своими глубокими серыми глазами через пенсне. «Издатель?.. Журналист?.. Адвокат?.. Какое интересное лицо!» – подумал Тобольцев.
– Як вам по важному делу. Три недели тому назад…
– Садитесь, пожалуйста! Не хотите ли курить?
– Благодарю вас! Не откажусь… Видите ли, в чем дело… Мой товарищ – Федор Назарыч – был у вас недавно.
Тобольцев широко открытыми глазами глядел на «журналиста». Тот спокойно раскуривал папиросу.
– Ну-с, так вот я пришел вас предупредить, что вчера он арестован заодно с некоторыми членами комитета.
– Как? Разве он…
– Да… теперь, в сущности, можно из этого и не делать тайны. Тем более перед вами… Он был агентом комитета…
– Неужели все захвачены?
– На квартире одного товарища, в два часа дня.
– Так он агитатор?
– Превосходный!.. Он выдвинулся благодаря этому таланту.
– Как жаль!
Гость усмехнулся и сделал жест рукой.
– Ничего. Выкрутится… Это – смелая голова. Убежит из ссылки и перейдет на нелегальное положение, вот и все…
Тобольцев невольно обратил внимание на руки гостя, маленькие, красивой формы, с изящно отделанными ногтями.
– Жалко вот, что мой другой товарищ-поляк попался тоже, а с ним много денег. Он у нас казначеем был. Потом вот этот обыск у Федора Назарыча… Я пришел вас предупредить… Лицо, доставившее нам шрифт и машину для печатания, может явиться к вам на днях…
– Кто?!
– Лицо, которому принадлежит чемодан.
– Ах, да!..
– Его надо будет немедленно оповестить о провале и о том, что старый адрес недействителен. И вот вам новый адрес и пароль! – Он передал хозяину бумажку. – Вы поняли? Сделайте это, пожалуйста, чтобы не вышло ловушки… Сейчас его нет в Москве, но его ждут со дня на день. И если он попадется, это будет уже жаль, потому что он – крупная сила.
– Простите… Я сейчас не знаю, где он, но я тоже жду его. Адрес и пароль я запомню… А бумажку, как видите, жгу.
Гость досадливо щелкнул языком.
– Дело-то, я вижу, осложняется! – Он задумался, щурясь на узор ковра.
А Тобольцев разглядывал его темный, хорошо сшитый, очевидно на заказ, костюм; его манжеты с маленькими запонками, изящную обувь; его красивые руки, тонкий профиль. Этот человек, наверно, любил женщин, хотел и умел нравиться. От него веяло какою-то оригинальной аристократичностью духа. Как и Федор Назарыч, чувствовалось, он знает себе цену, но в нем не было ни тени того молодого задора, той дерзкой, бьющей в глаза самонадеянности… Его манера говорить и улыбаться, взгляды, жесты его красивых рук – все было корректно. Насколько угловат и намеренно развязен был Федор Назарыч с его усмешками, покручиванием губ и манерой пощипывать жиденькие усы и щуриться на собеседника из-под очков, настолько этот товарищ его поражал врожденным изяществом, за которым чувствовалась огромная, сдержанная сила властолюбия. «У, штучка какая!» – невольно подумал Тобольцев.
– Неужели и вы типограф? – бессознательно сорвалось у него.
Гость насмешливо улыбнулся.
– Вас это удивляет?
– Откровенно говоря, да!.. Федор Назарыч и тот поразил меня… как явление новое и неожиданное в нашей русской жизни. Но он поразил меня не внешностью, а той духовной культурой, о какой вы говорите. Потому что, не обладая ею, нельзя же стать во главе движения. Так ли?
– Правильно… Федор Назарыч – талантливый человек!
– Простите меня! Я не хочу скрывать своего впечатления… Оно очень сильно! Федор Назарыч… Как бы вам это объяснить? Он, пожалуй, оригинален… Но вся внешность его демократична. Но вы?.. Ей-Богу, я не могу себе представить вас в блузе, в высоких сапогах, с закопченным от типографской пыли лицом и черными руками! Вы знаете, что у вас удивительно красивые руки!
– Да? – Сильно покраснев, рабочий покрутил свою бородку холеными пальцами.
– Конечно! – рассмеялся Тобольцев. – И вы сами любите их красоту. И эта черточка меня радует и… как бы роднит с вами. Понимаете? – вдруг заспешил он, вспыхивая под пристальным взглядом серых холодных глаз. – Роднит… Я люблю красоту, в чем бы она ни проявлялась. Безумно люблю поэзию и природу… Я дорожу формой выражения, стилем в книгах, изяществом манер. Я страдаю от всего грубого, грязного… физически страдаю… И вот, когда я вижу ваши красивые руки, вашу внешность, ваш костюм…изысканный – я подчеркиваю это, – ваши манеры и эти бритые щеки… Ха! Ха!.. Я говорю себе: мы не чужие с этим человеком…
Гость засмеялся и опять покраснел.
– Вот этой духовной близости я не чувствую, говоря с вашим приятелем, – задумчиво продолжал Тобольцев, замедляя свои шаги по ковру. – Не потому только, что он пренебрегает внешностью и подчеркивает её простоту… Мне он кажется односторонним, узким человеком… одним из тех, которые необходимы для партии сейчас, в бою, а не завтра, не после победы, когда нужно будет не разрушать, а строить жизнь заново… Вы меня понимаете?
Гость откинулся на тахту, заложив нога на ногу.
– Вы напрасно думаете, что у Федора Назарыча увлечение доктриной заело другие запросы. Он не теоретик и не педант. Для этого, во-первых, у него слишком много темперамента, а во-вторых – он молод. Кстати, у него прекрасный баритон, и он любит оперу… И драму любит. А когда он вас увидел на сцене, он стал вашим горячим поклонником, как и другие.
Тобольцев покраснел.
– Вы… вы разве видели меня?
– Сколько раз!.. Вы – большой талант.
«Так вот какая публика бывает у меня, когда я играю на фабриках! Так вот почему Федор Назарыч… на кладбище…»
Тобольцев схватил кресло, подкатил его к тахте, и разговор сразу принял тон обаятельной задушевности.
– Не удивляйтесь на мои наивные вопросы, – между прочим говорил Тобольцев. – Я совсем не знаю русского современного рабочего. Четыре года я провел за границей и теперь сталкиваюсь с совсем новым типом.
Няне было велено подать в столовую самовар.
– Павел Дмитриевич Невзоров, – сказал Тобольцев жильцам. По блеску его глаз все поняли, что это человек интересный… Невзоров ничуть не растерялся от общего внимания, словно привык быть на виду. Он с удовольствием слушал рассказы Тобольцева о русских эмигрантах за границей, ставил неожиданные вопросы, делал своеобразные замечания. Но ещё больше заинтересовали его рассказы Тобольцева о французских рабочих… Сняв блузу и фартук, они надевают сюртук, пальто и перчатки и идут на публичные балы танцевать с изящными портнихами и прачками…
– И хорошо они танцуют? – спросил Невзоров.
– Превосходно!.. И флиртуют не хуже нас… Многие русские и американки полагали, что танцуют со студентами, и кокетничали с рабочими напропалую…
– Вот до этого у нас не дошли! – засмеялся Невзоров.
– ещё бы! – вмешался Чернов. – Наши рабочие… Спасибо, если они читать ум-меют!..
Тобольцев переглянулся с Невзоровым, как бы спрашивая его: можно?
– Павел Дмитрич тоже рабочий, – заметил он.
– Как-кой Павел Дми-трич?
Невзоров поклонился ему с тонкой улыбкой.
– Ну, полно! Зачем-м эта мис-ти-фи-ка-ция?!
Над столом как бы ветром подуло… Все всколыхнулись, сдвинулись, устремили горячие глаза на гостя. Студент жадными вопросами закидал Невзорова.
– В типографии? Какой? Сколько часов работы? Какое настроение у них? Есть ли организация?
– ещё бы! – Спокойные глаза Невзорова загорелись. – Вы разве забыли, как провели мы забастовку этой осенью? Разве такая стойкость и выдержка были бы мыслимы без организации? А как нас карали! Скольких сослали… Скольких лишили места… Для них это было ударом грома в ясном небе…
– Боже мой, до чего быстро растет ваш класс! – крикнул студент. – Давно ли возникла зубатовщина144? Лекции в Историческом музее? Два, полтора года… И вот результаты!
– Это мис-ти-фи-ка-ция! – бормотал Чернов, выкатывая глаза.
Тобольцев начал говорить о народных университетах в Париже, к глаза Невзорова опять засверкали. Он медленно прихлебывал чай. И на его острых скулах показались два красных пятнышка.
– Я прочел в газете «Intransigeant», что в Батиньоле, рабочем квартале Парижа, предстоит лекция «Эволюция социализма в Европе». Я кинулся туда. Я ожидал видеть толпу загрубелых людей «с загоревшими лицами, с мозолистыми руками»… в рабочих блузах и фартуках… С трудом я разыскал зал заседаний. Кругом были зловещие, слепые стены без окон; узкие, мрачные переулки, где, казалось, грабители ждали своих жертв. Я знал, что Батиньоль пользуется дурной славой, и захватил, на всякий случай, револьвер… Наконец, я толкнул низенькую дверь с огромной афишей. Она привела меня в какую-то сырую казарму с голыми стенами… Откуда-то несся гул голосов. Я увидел ещё дверь и, постучался. Мне в глаза брызнул свет… В освещённой рамке стоял огромный человек с рыжими усами, в очках, в сюртуке, важный, но вежливый. Он был похож на инспектора гимназии… «Я иностранец, – сказал я ему, – и очень интересуюсь этой лекцией. Могу я присутствовать?» Он вежливо уступил мне свой стул. Лекция уже началась. На стульях в несколько рядов сидели – я сказал бы – «интеллигенты». Все в пальто, в ослепительном белье, с котелками; многие в перчатках и с тросточками. Ни одной рабочей блузы, ни одного «угрюмого, загорелого, загрубелого лица»… Ни одного «мозолистого пальца»!..
Невзоров не мог удержать смеха.
– На кафедре стоял седой бритый господин. «Профессор, конечно», – понял я… Он говорил свободно, красиво, логично, как привычный оратор. Это был социалист, убежденный, страстный. И эта страстность прорвалась наружу, когда начались дебаты.
– Неужели дебаты? – удивился студент.
– Да, представьте! Публика была настолько… «сознательна», что вступила с профессором в пререкания. Помню, один возражал ему, что рост количества мелких собственников и частных предпринимателей, так называемых по-русски «кустарей», всегда будет идеалом рабочего и что партия, враждебная этим идеалам, никогда не поведет за собой большинства. Надо было видеть страстность, с какой этот седой человек накинулся на оппонента!.. Он кричал: «Вот это ваше низменное тяготение к частной собственности, это стремление обособиться, вести свое мелкое хозяйство, вот что губит вас и делает рабами капитала! Можете ли вы конкурировать с капиталом, с трестом, с синдикатом промышленников?! Ведь это акула, которая беспощадно глотает вас, мелкую рыбку… Солидарность, ассоциация – вот ваше единственное спасение!.. Забудьте патриархальные традиции доброго старого времени… Не стыдитесь стать пролетарием, потому что он не одинок! Ваше богатство не в клочке земли, не в жалком ремесле, а только в ассоциации. И не забывайте, что, поддерживая старые устои, вы тормозите прогресс!..» Когда лекция кончилась, я подошел пожать руку профессора. Он мне сказал: «Вы ошибаетесь, я рабочий, как все они!» И он жестом показал на аудиторию. «Каждый из нас может быть профессором, если ему есть что сказать!..» Я вышел, как во сне, из этой комнаты с низким потолком и скудным освещёнием. В дверях я спросил, указывая на «инспектора»: «Скажите, пожалуйста, это тоже рабочий?» На меня удивленно взглянули: «Ну конечно…»
– Да ты нам сказ-зки рассказ-зываешь! – крикнул Чернов.
– Не скажите!.. – вмешался Невзоров. – Уверяю вас, что для многих из нас все, что говорилось там, не более, как азбука… Кто ознакомился с Марксом или Каутским145, тому эти рассуждения кажутся наивными…
Студент не выдержал:
– Павел Дмитрич, вы хотите сказать, что вы читали Каутского?
– Читал, но не похвалюсь начитанностью вообще… У меня, к несчастию, досуга мало. А есть между нами такие, что «Капитал» цитируют наизусть… и беллетристикой пренебрегают… А я, грешный человек, люблю в свободную минуту журнал почитать… И «Баскервильскую собаку» проглотил в одну ночь…
Было уже десять часов, когда гость поднялся.
– У вас я видел интересную книжечку Олара146. Много слышал о ней…
– Хотите прочесть?.. Пожалуйста!
Тобольцев стремительно кинулся в кабинет.
– А вы торопить не будете? – в передней спрашивал Невзоров, надевая пальто с барашковым воротником.
– Ах, сколько хотите!.. Надеюсь, вы будете заходить ко мне?.
– С удовольствием, – искренно сорвалось у Невзорова.
Они обменялись крепким рукопожатием.
Все столпились в дверях столовой. Невзоров чувствовал, что эти люди следят за каждым его жестом, оглядывают каждую мелочь его костюма. «Я для вас невиданный зверь», – говорила его тонкая улыбка, когда, держа в одной руке барашковую шляпу, он другой пожимал протянутые ему руки.
Когда дверь затворилась, все секунду большими глазами глядели друг на друга. Тобольцев ударил Чернова по плечу.
– Да, брат… Вот тебе и рабочий!.. Поговори-ка с ним о политической экономии… он тебя узлом завяжет да в карман спрячет… Ты небось и не слыхал, что есть такая наука?
Чернов был глух к этой иронии. Его мозг был полон собственными непереваримыми мыслями, словно ему в голову наложили булыжников.
– Удд-и-вви-тель-но!!! – бормотал он, выкатив остановившиеся глаза.
– Это его визитная карточка? – крикнул студент.
– А как изящен! Вы обратили внимание? Нет, это его мельком брошенное замечание о Каутском… Чувствуется, что он его не по имени только знает. И при этом какая сдержанность!
– Шля-п-п-а… – вдруг громко и раздельно сказал Чернов, точно учился читать. Сказал и смолк, вытаращив на Тобольцева глаза. Все с ожиданием глядели на него. Но он загадочно молчал.
– Какая шляпа? Чья шляпа? – с юмором спросил Тобольцев. – Чисто пифия на треножнике147! Возьмет да и выпалит…
– Ничего не пиф-фия… А у него шляп-па… последнего фасона!
– Ха!.. Ха!.. Кому что… Кто о Каутском, кто о шляпе… Да что, брат! Плохи наши с тобой дела… Им не только шляпы, им и книги в руки… Вот постой, они свергнут буржуазный строй, будешь ты этому самому Невзорову сапоги чистить. Потом что, куда ж ты годен будешь в новом-то строе?
– Как это глуп-по! – изрек задумчиво Чернов.
Все уже разошлись, а Чернов, лежа на тахте с папиросой и устремив в пространство выпуклые глаза, твердил:
– Шляп-па… Гм… Ка-ков?.. Шляп-па… – Он был уязвлен в самое сердце. О такой шляпе он мечтал целую зиму. Но она стоила пятнадцать рублей, которых у него не было.