II
На другой день Тобольцев ещё спал, когда из склада прибежал на кухню мальчик Егорка. Он подал письмо в запечатанном конверте.
– От самой…
Руки старушки задрожали…
– Что случилось? Больна?
– Ничего не знаем, Анфиса Ниловна… Кучер с вокзала письмо завез. Меня и послали. На богомолье, знать, уехала сама… с Лизаветой Филипповной…
Старушка всплеснула руками.
– Сказывал Ермолай, молодая-то барыня вроде как бы порченая… Белая-белая… Все вскрикивает да плачет. Очень глядеть жалость! Не поймем, что случилось. С мужем рассорились али что? – толковал бойкий мальчик. Он, как и все приказчики и прислуга, искренно любил Лизу за её щедрость.
Старушка пронзительно поглядела на запечатанный конверт. ещё не было девяти, но она не утерпела. Посадив «мальца» за кофе с булками, она пошла будить «Андрюшу». Тот не скоро понял, в чем дело. Но когда няня сообщила ему полушепотом все, что слышала от мальчика, Тобольцев взялся за голову. «Всё знает… Ужас!.. Несчастие…» – была его первая мысль. А вторая: «Ух! Гора с плеч свалилась… Спасибо маменьке!..» Третья: «Коли плачет да молится, значит, рук на себя не наложит…»
– Накось письмо-то!.. Прочти, – сурово молвила нянюшка.
Хмурясь, Тобольцев разорвал конверт. Он предчувствовал упреки. Он не любил их. Дрожавшей рукою, карандашом и безграмотно Анна Порфирьевна писала:
«Лиза знает. Едем на богомолье. Вернемся через неделю, а коли раньше, ты все-таки не заглядывай. Пусть обойдётся!..»
– Милая! – крикнул Тобольцев и прижал письмо к губам. Он не понял, несмотря на всю тонкость своей души, что не для него старалась в данном случае мать. Он не понял, что теперь Лиза ей ближе. И что она оберегает её покой, а не его интересы. Нянюшка, давно жалевшая «цыганку», тоже в эту минуту почувствовала невольную симпатию к униженной женщине.
– Там Егорка ждет. Он письмо принес.
– Дайте ему рубль, нянюшка… У вас есть деньги?
Она молча вышла. На кухне она дала Егорке двугривенный.
Наступила масленица, и Тобольцев «закрутил», по выражению Фимочки. Он был на блинах и у невесты. Пекла блины Соня, угощала Катерина Федоровна. И Тобольцев говорил, что у него не только блины во рту, но и сердце в груди тает. Потом он катал невесту и Соню на тройке за город.
Анна Порфирьевна и Лиза вернулись домой, когда кончилась угарная масленица. Это было вечером, в «прощеное воскресенье». На звонок выбежала и отперла Федосеюшка.
– Ну как у вас? Все здоровы? – спросила хозяйка.
– Все, Анна Порфирьевна, все, – с низким поклоном пропела Федосеюшка. – У нас Анфиса Ниловна в гостях сидят, – добавила она и ловко сняла с обеих женщин ротонды из черно-бурой лисицы. Из-под смиренно опущенных ресниц она кинула воровской взгляд на зацепеневшее лицо Лизы, и беглая усмешка зазмеилась у тонких губ горничной. Но только на одно мгновение… В следующее – все её смуглое лицо выражало только преданность и смирение.
Нянюшка почтительно поцеловала в плечо хозяйку Лизу она видела только мельком. «Каменная стала, словно статуй», – очень тонко определила старушка.
Анна Порфирьевна послала с нею записку сыну. «Заезжай на неделе. Теперь с нею говорить можно».
И вот, в среду вечером, Тобольцев с расстроенными нервами, пресыщенный, мрачный и подавленный, ехал в Таганку, как на казнь.
Все пили чай в столовой, когда он вошел. Не было только хозяйки, которой нездоровилось.
Каково же было его изумление, когда Лиза встретила его с каким-то новым и чужим ему лицом! Ни жгучих взглядов укоризны, ни нервных вибраций голоса… Более того: она казалась рассеянной и далекой. В глаза Тобольцеву не смотрела. Всё как будто через его голову куда-то… Но и не избегала его, когда глаза их встречались. Два раза она даже бегло улыбнулась ему. И опять как будто позабыла о нем… Тобольцев был слишком тонким человеком, чтобы не понять, что для таких метаморфоз мало одной религии и хотя бы той силы внушения, какую, он знал, выказала в данном случае Анна Порфирьевна. «Что же случилось?»
А случилось вот что…
Вернувшись с вокзала, измученная невыносимой дорогой и нервным напряжением всех этих дней, Анна Порфирьевна напилась чаю и тотчас ушла на покой. А через какой-нибудь час у подъезда позвонил гость. Огромный, плотный, с белокурой бородкой, в темных очках, в полушубке и высокой смушковой шапке, какую носят малороссы, он как бы наполнил переднюю своей громадной фигурой. Федосеюшка не признала его только на одно мгновение и больше из-за бороды. Но при первых звуках его бархатного баса она как-то внутренне дрогнула вся.
– Милости просим, гость дорогой, – певуче протянула она, низко в пояс кланяясь Потапову. – Пожалуйте наверх, доложу… Анна Порфирьевна ещё не засыпали…
«Припомнила-таки… шельма!..» – удивился наивный Потапов.
– А дома-то есть ещё кто-нибудь?
– Никого, окромя Лизаветы Филипповны.
Потапов задумчиво улыбнулся.
– Лизавета Филипповна, вас «сама» наверх просит, – доложила Федосеюшка, внезапно появляясь на пороге.
Лиза вздрогнула. Она лежала на кушетке и как будто дремала. По по скорбному излому бровей можно было догадаться, как она страдает.
– Сейчас приду, – прошептала она, оправляя волосы.
В спальне Анны Порфирьевны, озаренной неугасимой лампадой у старого ценного образа, она сама лежала в постели, за ширмами. А у окна, в её любимом кресле, сидел таинственный гость… Лиза остановилась в изумлении на пороге. Опять-таки вход в спальню «самой», когда она легла, был доступен только Федосеюшке и Тобольцеву. И снова это доказательство исключительного почета поразило воображение Лизы.
– Лизанька, – слабо позвала её свекровь, – вот познакомься: сибиряк и родственник мой, Николай Федорович Степанов…
Огромная фигура поднялась с кресла навстречу Лизе, и её рука утонула в пожатии этой большой руки, с рыжими волосами на суставах пальцев и на кисти. Горячие синие глаза прямо и доверчиво глянули в зрачки Лизы.
Что прочла она в этих глазах? Трудно сказать… Но у неё как будто камень упал с сердца от светлой улыбки Потапова. В первый раз за две недели она вздохнула полной грудью. И тотчас же – не жгучие слезы обиды и ревности, – а сладкие, легкие слезы зажглись в её глазах. Он их видел наверно… И эти слезы ее, и эта жалость его, как буря, вторгшаяся в его сердце, навсегда решили их отношения.
Она быстро вырвала свою руку, отвернулась и рада была, что ей не надо говорить… А слезы, светлые и легкие, быстро-быстро бежали из её глаз и капали на её серенький пуховый платок…
«Друга сразу почувствовала в нем, – впоследствии рассказывала она Тобольцеву. – Как только взял он мою руку в свою и так крепко пожал ее… И рука у него сильная такая и теплая! Чувствую, что на него, как на гору каменную, я положиться могу. Чувствую, что я не одна на свете теперь и что он меня всем сердцем жалеет и горе мое чувствует… И поди ж ты!
В первый раз человека увидала, а ни стыда перед ним за слезы мои, ни страха к нему… Точно я его с детства знала!»
– Лизанька, милая, – говорила ей свекровь тем новым, любовно-бережным тоном, каким она теперь всегда говорила с нею, – пригласи Николая Федоровича к себе, напои его чаем, ужином покорми… И постелить прикажи ему здесь, наверху. Федосеюшка знает… А я сосну… Голова у меня что-то тяжела…
Это было в воскресенье, перед начинавшимся долгим постом. Внезапное объявление войны с японцами136 не повлияло на обычный разгул купечества. «Рукавицами всех прихлопнем! – говорил Николай. – Обезьяны желтые!» А патриот Капитон презрительно усмехался. Фимочка с мужем и Николай с своей компанией с четырех часов «закатились» за город…
Для Лизы это была памятная ночь. Дивные сказки странные истории узнала она… И глаза её горели Высоко подымалась грудь, и бледнела незаметно невыносимая тоска… Широкие горизонты надо было распахнуть перед этой израненной ревностью душой, чтоб вывести её из глухого тупика, куда толкнули её нелепое замужество и роковая страсть… Недюжинным красноречием надо было обладать, чтоб пробить броню оцепенения, каким горе одевает уставшее женское сердце. Никто не слыхал их в ту незабвенную ночь… Тайной осталось всё, завязавшееся между ними; все, зародившееся в их сердцах; все, наметившее их дальнейшие пути… Но Лиза почувствовала, как взмахнули крылья её бессмертной души и понесли её высоко… туда, где горят немеркнущие звезды подвига и любви.
Федосеюшка шмыгала бесшумно по лестнице и припадала то глазом, то ухом к замочной скважине. Она любовалась Потаповым. Приникнув к двери, слушала с блаженно вздрагивавшими нервами его внезапный, детский смех, случайно сорвавшееся мощным басом восклицание, звук его шагов… Раза два она вошла в комнату. «Анна Порфирьевна херес с погреба прислали…» В другой раз, чтоб подогреть самовар. Потапов тотчас же смолк и молчал всё время, пока она медлила у стола, собирая какую-то посуду. Во второй раз он круто оборвал разговор и в упор поглядел в загадочное лицо.
– Спасибо, милая!.. Ложитесь спать, – кротко сказала ей Лиза…
Она вздрогнула бы, если б увидала, как тихо смеется халдейка за дверью, качая гладко причесанной, волосок к волоску головой.
Федосеюшке не спалось. В третьем часу ночи она снова припала глазом к замочной скважине. Лиза подошла к письменному столу, где у неё всегда без счета лежали в японской шкатулочке деньги, и высыпала все, что было там, на стол. «Всего до ста», – вспомнила Федосеюшка… Только нынче, убирая вместо Стеши эти комнаты, она пересчитала деньги Лизы. Она скорей отрубила бы себе пальцы, чем присвоила хотя б один гривенник. Но заглядывать в чужие кошельки, как и читать чужие письма, доставляло ей всегда жгучее наслаждение.
– Берите, – сказала Лиза гостю. (Федосеюшка даже протерла глаза.) – Я очень жалею, что сейчас со мной нет больше… Но вы оставьте адрес, кому верите, и я завезу туда деньги… Ах, пожалуйста, не стесняйтесь! Я человек богатый, свободный и одинокий. Кому мне копить и беречь? А вы сами говорите, что на ваше дело каждый рубль важен…
– Каждый полтинник, – поправил её гость с мягкой улыбкой.
– Ну вот видите… Снимите с моей души стыд, что я так долго в стороне стояла… А когда умру, завещаю вам через Андрюшу на ваши дела весь капитал мой… Да, да! Я это решила…
– Ишь ты! Ишь ты! – шептала Федосеюшка.
– Как мы живем?.. Чем мы живем? Да, я многое слышала от Андрюши… Но то, что вы мне сказали об этих Златоустовских, это ужасно! Я уже на всё, на всё другими глазами теперь глядеть буду… И потом… Ах, если б вы знали, от чего вы спасли меня… вот этой просьбой помочь вам!.. Нет… теперь не скажу… Когда-нибудь потом, потом… Пусть только отболит немножко… – Она закрыла лицо руками.
Вдруг он подошел смело, как власть имеющий… Подошел вплотную к Лизе, отнял её руки от глаз и крепко поцеловал их, сперва одну руку, потом другую… Федосеюшка даже пошатнулась за дверью и прикусила губы.
Несколько мгновений в красивой комнате с золотистой атласной мебелью, в теплом свете шелкового палевого абажура, в комнате, пропитанной одуряющим запахом японских духов, царило таинственное, полное значения молчание. Двое людей безмолвно глядели в глаза друг другу. И в тишине и в тайне зарождалась между ними высокая, одухотворенная любовь…
Федосеюшка не могла видеть их преобразившихся лиц. Он стоял спиной к двери и закрывал собою фигуру и лицо Лизы. Но девушка слышала, как гость с торжественной какой-то интонацией спросил:
– Итак, Лизавета Филипповна? Союзники и друзья?
А она вибрирующим от страсти голосом крикнула:
– Да, да!.. Друзья до могилы!
С глухим восклицанием отпрянула Федосеюшка от двери.
А Лиза вздрогнула невольно и опустила ресницы под ярким взглядом синих глаз. Как пламенно обласкал он им все худенькое лицо Лизы!.. Тогда, глубоко взволнованная, она прошептала: «Это моя судьба, что вы пришли нынче…»
А он ответил грустно и нежно: «И моя тоже…»
Вот какие новые и сложные элементы вошли в жизнь Лизы с тех пор, как она видела Тобольцева в последний раз. Мудрено ли, что он остановился, пораженный? Он не нашел даже, что она «каменная»… Напротив: тихой, но упорной мыслью светились её глаза. И что-то необъяснимо трогательное было теперь во всем её облике, одухотворенном страданием.
Приехав в Таганку, как всегда, Тобольцев первым делом поднялся наверх к матери. И не успел он поцеловать её руку, как она нагнулась к его уху и прошептала:
– Он опять здесь… У меня ночевал…
– Неужели?! – радостно сорвалось у Тобольцева. – Уж уехал?
– Ничего не знаю… Лизу спроси. Федосеюшка сказывала, что до трех они просидели в тот раз. А встала я, его след уж простыл. Ушам своим не верю, Андрюша!.. На юге-то летом, в Ростове-на-Дону, что было?.. Ты это знал?
– Слыхал, маменька… Да…
– Прямо-таки война… В две недели словно пожаром все охватило… Рабочий народ-то каков!.. И, думается мне, он сам тоже там орудовал…
– Ах, какая досада, что мы опять не видались!
– Спешил… Спросил только, нельзя ли здесь, по старой памяти, кое-что схоронить? Ну, конечно, я позволила. Куда ж ему девать? Вот и ждем его с Лизой каждый вечер…
– Маменька, ради Бога! Нельзя ли как-нибудь устроить мое с ним свидание?.. Неужели он вас обо мне не спрашивал?
– Не успел, стало быть! Вот Лиза тебе скажет…
Тобольцев чувствовал себя уязвленным жестоко. Но он надеялся, что Стёпушка заявится к нему сам. «И на этот раз я им не пожертвую для свидания хотя б с десятью женщинами!..» – думал он взволнованно.
– Да, вот ещё что, Андрюша… Зовут его теперь Николай Федорыч Степанов… Вот как!
– Ага!
– То-то, не сбейся!.. И Лизе не проговорись… Его в доме никто не признал. А за Федосеюшку я не боюсь.
«Ох, уж эта ваша Федосеюшка!» – подумал он.
– Лиза, можешь ты мне уделить несколько минут? – смутценно спросил Тобольцев, пока в столовой накрывали к ужину.
Она заметно побледнела.
– Ах, пожалуйста! Мы пройдем ко мне?.. – Она пошла вперед. «Что случилось?.. Что?» – жадно думал Тобольцев, следя за шлейфом её черного платья.
В хорошо знакомой ему золотистой комнате, где он прошлый год пережил столько мучительных желаний, он сел на привычное место на кушетке и ждал, что Лиза по-старому подсядет к нему… «Нет… Как мог я думать, что она это сделает? Вон как далеко села!.. Она никогда там не сидела раньше… Совсем чужая…» – Вздох сорвался у него.
Странное существо человек!.. Как страстно желал он отделаться от этой ненужной ему любви! ещё вчера… ещё сегодня… А вот сейчас, когда лучше всяких писем и объяснений её чужое лицо и эта рассеянная улыбка говорят ему, что они далеки и что их жизни не пойдут рядом никогда, – его сердце сжимается от боли… В сущности, разве дружба с Лизой, эта странная близость их, не было ли это редко и ценно в нашем практичном, грубом, вырождающемся обществе? И какую тонкую красоту эти отношения вносили в его жизнь!.. Эта любовь болезненно яркая, как умирание, осенние цветы… «В стиле decadence, – определил он. – Ни Катя, ни Соня на такие чувства не способны…»
– Лиза, ты, конечно, знаешь, что я женюсь? – вдруг тихо заговорил он, не сводя глаз с её профиля.
– Знаю, – тихо ответила она. её тонкие брови приподнялись в какой-то неуловимой для него игре. А руки перебирали кольца на длинных пальцах. Черные ресницы еле заметно вздрагивали над неподвижными зрачками. – Вы давно познакомились? – высоким голосом вдруг спросила Лиза, прерывая наступившее молчание. – Расскажи, пожалуйста, кто она? У тебя есть её портрет?.. Вообще, все расскажи… Это так интересно!
Он молчал. Прошла ещё одна томительная минута. Он поднял голову. Она держала в руках японскую лакированную шкатулку, которую он подарил ей прошлый год. С загадочной улыбкой она глядела на эту вещь. Потом открыла её и коснулась какой-то бумажки…
Теперь Тобольцеву нужно было видеть её лицо!.. Он порывисто встал, зашел вперед и остановился у стола… О, какое трогательное личико! Сколько в нем нежности и печали…
Он быстро обогнул стол, опустился на колени перед Лизой и обнял её талию. Это вышло так неожиданно, что она вздрогнула и отшатнулась.
– Лизанька… не гони меня… Дай мне говорить так! Дай мне видеть твое личико! Боже мой… С чего начать, не знаю… Так– много пережито… Слушай, Лиза! Клянусь тебе, что в ту часть моей души, которая принадлежала тебе, не вошла другая женщина… Да! Да!.. Тебе я не изменял. Ты слышишь, Лиза? Не изменял… Я полюбил другую. Да! Я не аскет и не хочу лишать себя той ласки, которой ты не хотела мне дать. Но что общего имеет эта любовь с той, которую я питаю к тебе теперь? Там страсть, там чувственность и угар… Здесь поэзия, здесь нежнейшая песнь души… Лизанька!.. Не отталкивай меня и не ревнуй! У тебя нет соперницы. Зачем тебе страдать?
Он был глубоко искренен в эту минуту. Он обнял её одной рукой, а другой насильно повернул к себе её лицо и покрыл его все горячими поцелуями… Она перестала биться в его объятиях. И наконец закрыла глаза в какой-то неизмеримой усталости. Тень ресниц упала на её щеки. И Тобольцев любовался немой «музыкой» этого лица…
– Ты не хотел жениться, – расслышал он наконец легкий, как дуновение, шепот.
– Да, не хотел… Но видишь ли, Лиза, когда я расскажу тебе всё, ты поймешь, что я не мог поступить иначе… Когда ты увидишь Катю… Подожди! Останемся так… Когда ты увидишь эти честные глаза, эту доверчивую улыбку, ты поймешь, что иначе я не мог поступить… И знаешь, Лиза, я уверен теперь, что вы с ней полюбите друг друга…
Не открывая глаз, она покачала головой, лежавшей на его плече.
– Нет, ты вообрази только, какая это будет дружба между нами тремя! Какую тонкую красоту внесет это в нашу жизнь!
– Не надо! – вдруг перебила она его. – Не надо дружбы!.. Ни твоей, ни её… – В её лице не было ни горечи, ни печали.
– Почему ты отказываешься, Лиза? Ты думаешь, что я нанес тебе обиду?» А что, если я тебе скажу, что я люблю вас обеих? Что люблю вас одинаково сильно, но разной любовью? Что, если я тебе скажу, что для твоего счастия, Лиза, я готов пожертвовать даже собственной жизнью?.. Ты мне не веришь? Боже мой! Отчего ты не можешь заглянуть в мою душу?.. Слушай, Лиза! Я шатун по природе. Ни одна женщина не могла до сих пор удержать меня. Мое сердце похоже на дворец, большой и прекрасный. В этом дворце царит веселье, горят огни, звучат женские поцелуи… Но там есть комната, полная тайны и тишины… всегда запертая на ключ. Ключ от неё у тебя одной… Ты поняла меня? Я могу годами не заглядывать в эту комнату… Но я знаю, что ты ждешь меня там и что я вернусь к тебе рано или поздно…
Она подняла голову и выпрямилась в кресле. Он встал.
– Хочу быть первой, – как-то задумчиво и загадочно сказала она.
Он сел подле и взял её руки. Звать её на кушетку, чтоб сидеть рядом, он все-таки не решался. Новые чувства должны выливаться в новых формах.
– Хочу быть первой, – повторила она. – У тебя первая – она… У неё ты. У маменьки тоже ты… А я для всех всегда была вторая. Умру коли… ну поплачут… Но забудут и будут жить по-старому… Хочу, чтоб меня так любили (вдруг задрожал её голос), что когда я умру, чтоб свет померк для него! Чтоб утешения не находилось! Чтоб он приходил на могилу и плакал… И цветы сажал бы на ней… И чтоб никогда ни на ком не женился… И чтоб не забывал меня никогда!
Тобольцев не спускал с неё пронизывающего взора… Что-то случилось… Кто-то стоял между ними… Кто-то отнял у него нераздельную прежде власть над этой сложной душой… Кто-то бросил в эту душу яркую мечту, перед которой жалкими лохмотьями нищего казался его «духовный союз трех»… Но кто же это, кто?? Его мысли мчались и горели. Вдруг, как ракета, взвилась догадка… «Стёпушка!!»
Он чуть не крикнул. Да! Да!.. Только его обаяние, его образ могли заглушить в душе Лизы эту роковую, как он думал, любовь к нему, Тобольцеву. И ко всякому другому, кроме Стёпушки, он почувствовал бы злую ревность… Но тут он пасовал невольно. Его фантазия мгновенно заиграла всеми переливами драгоценных камней… Стёпушка, с его пламенной натурой, целомудренный и стильный, как рыцарь Грааля…137 И эта дикая, экзотическая Лиза, похожая на Миньону Гете…138 Какая чудная тема для драматурга! «Ах, красота какая – любовь двух таких натур!.. Вот кабы пьесу создать… Зачем, зачем у меня нет творческого таланта!..»
Он вскочил и забегал по комнате с пылавшими глазами.
– Я понял, Лиза!.. Понял… Я все теперь знаю!
Она вздрогнула. Ей было больно и стыдно, что Тобольцев так легко читает в её душе… что для него нет тайн.
– Лиза!.. Я даже не ревную тебя. Это так красиво!
Я счастлив за вас обоих… Да, на такого человека можно во всем положиться. Это не то что я… «путаник»… Помнишь, как у Алексея Толстого сказано?..
Если такой человек, как Стёпушка, полюбит, то на всю жизнь… И, Боже мой, как я за него рад!.. Я всегда боялся, что он женится на какой-нибудь мещанке… Теперь он застрахован от пошлости! Да, Лиза… У него душа не многогранная, как у меня… И, полюбив одну, он пройдет мимо тысячи других, не оглядываясь… Он целен, как обелиск, мой ненаглядный Стёпушка!
– Так ты хорошо знаешь его?.. Давно знаешь?
Тобольцев словно с облаков упал. Как часто говорил он ей об этом «Стёпушке»! Что из всего этого сохранила её память? И теперь, встретив Степана под чужим именем («хоть зарежь, не вспомню какое!»), – сумела ли она разгадать его? Ему было досадно, что он проговорился…
Лиза задумчиво глядела на японскую шкатулку. Она, казалось, забыла о своем вопросе. Вдруг она вынула из шкатулки бумажку и протянула её Тобольцеву. Там стояло знакомым ему почерком: «Девяносто три рубля получил Николай Степанов».
«Ух! Гора с плеч свалилась…»
– Ты его Стёпушкой зовешь?.. Как того? Помнишь?
Кусая губы, он глядел на бумажку.
– На что ты дала ему эти деньги, Лиза? Он говорил?
– Да… Он мне много рассказывал…
– Ага! – Он прошелся по комнате, ероша волосы… Потом остановился перед Лизой и пристально, с новым выражением, поглядел в её лицо, словно видел его в первый раз. «Ну!.. Надо отдать ему справедливость! Ловкий же он ловец душ!..» Фантазия его опять было заискрилась всеми цветами радуги, но Стеша постучалась.
– Кушать пожалуйте! – крикнула она, не входя.
– Советую тебе сжечь эту бумажку, Лиза, – серьезно сказал Тобольцев. – И быть… вообще… осторожной…
Она гордо качнула головой… И Тобольцеву стало как-то не по себе, когда он увидал, с какой печальной нежностью она поглядела на бумажку и заперла её в шкатулку.
«Вот и кончена наша любовь!» – думал он с какой-то странной, тихой и сладкой горечью, идя за Лизой в столовую.
Он объявил о своей будущей женитьбе тут же, за столом. На братьев, Фимочку и на прислугу эта новость произвела глубокое впечатление. «Ну уж и несчастная же будет она!» – говорили лица Стеши и Федосеюшки. Хотя натуры у обеих были разные, но на этом пункте недоверия к Тобольцеву и участия к «своей сестре» они, однако, сошлись. А непосредственная Фимочка расхохоталась.
– Какая же это дура за тебя собралась? Да ведь ты её на другой же день бросишь!
– На богатство, видно, льстится, – съязвил Николай.
– Братец сам не промах, – дипломатично подхватил Капитон. – Коли мы с капиталами жен взяли…
– Хоть мы и с суконными рылами! – вставил Николай.
– Уж такой сокол должен миллионы подхватить, – крикнула Фимочка с искренним восторгом и хлопнула рукой по столу. – Андрюша, посылай за шампанским!
Тобольцев выкинул на стол золотой.
– Спрячь деньги! – сказала мать. – У меня в доме я угощаю!..
Но разочарование было общее, когда Тобольцев объявил, что невеста – бесприданница. Братья переглянулись, как заговорщики. «Маменька, стало быть, ему весь капитал определит, если не помрет скоропостижно», – сообразил Капитон и прочел ответную мысль в лице брата… Николай возненавидел Тобольцева с того момента, когда угадал, что Лиза увлекается им. Теперь он с злорадным любопытством глядел в неподвижное, застывшее в улыбке лицо жены.
– Стало быть, уж очень влюбился братец! И красавица, надо полагать, писаная..: Одобряю! Чем чужих жен отбивать, лучше своей обзавестись!
Тобольцев холодно объявил, что невеста его далеко не красавица. Они её все видели. Она играла в «Грозе». Он рассказал все, что знал о семье Эрлих. И так трогателен и увлекателен был этот рассказ, что даже Николай не остался равнодушным к образу самоотверженной девушки. Все слушали затихшие, серьезные. А глаза Лизы так и впились в лицо Тобольцева. Она теперь припомнила, до малейших подробностей, тот мучительный вечер. Фимочка была необычайно задумчива.
Шампанское разлили по бокалам. Капитон сказал искренно:
– Совет да любовь, братец!.. Что ж? Против такой девицы слова не скажешь! Оно, конечно, в нашем купеческом сословии да при ваших, братец, замашках, без денег оно как будто… неловко… Ну, да уж видно судьба!
Все встали, с бокалами в руках окружили Тобольцева. С своей новой, покорной улыбкой Лиза чокнулась с «Братцем» и выпила, опустив длинные ресницы, свой бокал до дна.
«Слава Богу!..» – подумала свекровь. С Тобольцева взяли слово, что в воскресенье он привезет невесту.
Катерина Федоровна страшно волновалась. её пугал весь чуждый ей склад этой семьи.
– Андрюша! Что мне делать?.. Ведь у меня ничего, кроме этого платья, нет…
– И отлично! Черное платье всегда хорошо, а это сидит на тебе, как перчатка. И как славно, что у тебя нет ни одного украшения! Ненавижу я все эти дешевые модные брошки!
Она так вся и просияла.
– И, пожалуйста, не вздумай робеть, – говорил он ей по дороге. – Учись презирать деньги. Ведь у них там ничего, кроме денег, нет… А ты талант! Исключение из нашей среды – мать и Лиза. Но этим обеим ты наверно понравишься. Вот увидишь, что Фимочка налепит на себя все бриллианты. Это среди бела дня-то! Ха!.. Ха!.. Но это и хорошо. Ты сразу всем им тон дашь. Я уверен, что Лиза и мать сами перед тобой робеют. Они понимают, конечно, что я не мог полюбить… а главное, жениться бы не мог на женщине дюжинной. И это тебе лучший диплом! – Они оба весело расхохотались.
Накануне Тобольцев телеграфировал матери: «Будем в час к обеду». И вся семья ждала их наверху, в старомодной гостиной Анны Порфирьевны.
Мальчик Егорка, высланный Федосеюшкой сторожить на углу, прибежал с выпученными глазами:
– Едут на лихаче!.. Я их эвона где приметил! Лошадь, как ветер, мчит…
Действительно, не успела Федосеюшка доложить господам, как внизу раздался звонок. Анна Порфирьевна, с утра несколько раз принимавшая валерианку, встала и засуетилась, поправляя черную кружевную косынку на голове, заменявшую ей в праздничные дни её черный шелковый бессменный «платочек». её желтое лицо покрылось пятнами. Руки затряслись.
– Ступайте на лестницу!.. Ступайте! – с непривычным нетерпением кинула она молодежи.
Когда Стеша отперла дверь, внизу уже стояли братья, оба в сюртуках и в ослепительном белье, а наверху, на площадке, их жены в светлых шелковых платьях. Глаза всех, начиная со Стеши, впились в лицо невесты. Конфузясь, она поклонилась подбежавшим братцам и отдалась в руки Стеши.
«Ну уж и шубейка!.. Уж и шапка! – мысленно критиковала та. – И неужто светлого платья не нашлось? Словно монашенка».
«В черном? Батюшки!.. И сутулая… и некрасивая… – мчались мысли в голове Фимочки. – Ну… убил бобра!»
А Лиза, впившись глазами в эту скромную, темную фигуру с гладкой, простой прической, вдруг почувствовала, что ей невыразимо совестно за свое шелковое платье и бриллианты в ушах, за пышную прическу а la Cleo de Merode140, которую ей устроила Федосеюшка и которая шла к ней необыкновенно. Утром ещё хотела надеть что-нибудь попроще, но Фимочка «насела» на неё и загипнотизировала словно, разжигая все её дурные инстинкты:
«Вот мы ей себя покажем! Зачем нам быть. хуже ее? Вот ещё! Она талантами, а мы брильянтами…»
«Ах, какое купечество! – думала Лиза. – И ведь он же первый осудит…»
Заметив усмешку нарядной Стеши, Катерина Федоровна сказала себе: «Ну что ж? Хоть и простенькая шубка, да своим трудом добыта… И нечего мне их стесняться!» Она поднялась по лестнице в сопровождении братцев. Николай успел шепнуть Капитону «А я думал, – сестрицу милосердную к маменьке наняли из Общины, что на Собачьей площадке».
Бархатные брови Катерины Федоровны нахмурились, и в глазах сверкнула гордая сила, когда она пожала руку Фимочки.
Но с чем сравнить смятение её души, когда глаза её встретились с глазами Лизы?! Это был удивительный момент, полный глубокого, хотя и скрытого драматизма. Лиза была так ослепительно хороша в бледно-голубом платье, а главное, с отблеском нового мира в её чертах, с печатью страдания и какой-то прекрасной резиньяции141, что Тобольцев тут же не только простил ей всю эту ненужную роскошь, но почувствовал опять с мучительной двойственностью, что влюблен в неё и что ему больно до слез её погибшей (как он думал) любви к нему. Эта красота поразила Катерину Федоровну… Она была для неё неожиданна. Тобольцев так много говорил ей о «дружбе» с этой женщиной, несчастной в браке; так трогательно просил быть с нею ласковой, что она заранее готова была полюбить эту Лизу. Теперь она глядела на неё с чувством наивного пастуха из сказки, встретившего по дороге прекрасную фею. Что-то нездешнее, что-то «не от мира сего» лежало в чертах этого тонкого экзотического лица.
– Это вы… Лиза? – робко спросила Катерина Федоровна.
– Да, да… Это она! – нервно рассмеялся Тобольцев. – Прошу любить и жаловать!..
О, каким глубоким взглядом ответила Лиза невесте!
Все эти дни она неотступно думала о «Кате»… И чувствовала, как умирает ядовитая ревность. И в её высохшем, казалось, и опаленном сердце подымается нежный, прекрасный цветок самоотверженной и высокой любви… Она ждала… ждала с трепетом увидеть то индивидуальное, то не повторяющееся никогда и ни в ком, то во всем мире единственное, что отняло у неё самой сердце Андрюши, что покорило и пленило его капризную фантазию… В «Кате» должна быть сила. В ней должна быть прелесть, которой не обладает ни одна из встречавшихся ему женщин… Что же это такое? Что? Что?..
Но когда она взглянула в это открытое, застенчиво улыбавшееся лицо, в эти горячие и «честные» глаза, она разом почувствовала и эту силу, и это обаяние… Что-то ударило ее, казалось, в сердце… Она сама не знала, кто сделал первый шаг. Но не прошло мгновения, как они уже обнялись и горячо поцеловались… Катерина Федоровна, не отнимая рук, обвивавших шею Лизы (та была выше её на целую голову), отклонила свое лицо. И Лиза в её глазах прочла: «Я буду вам верным другом!»
Лиза побледнела и прижмурила веки.
Фимочка растерялась. Поведение Лизы сбило её с толку.
– Ну, что ты мне, болван, на платье наступаешь, – зашипела она на мужа, который с осовелым лицом торопился за нею в гостиную, чтобы видеть встречу матери с невестой.
– А ты бы подбирала… Фря! – добродушно огрызнулся муж.
Она сверкнула глазами, подняла шлейф платья цвета mauve142 и застучала каблучками венских туфелек, спеша за другими.
Впереди шла Лиза («Как королева», – думала Катерина Федоровна) с торжественным лицом и вела за руку невесту.
«И в этом есть какой-то чудный символ, неясный ещё для меня», – взволнованно думал Тобольцев… Он шел за ними, рядом с Николаем. Тот переминался и застревал во всех дверях, боясь наступить на трэн роскошного платья жены, который она царственно несла, не подбирая его, по анфиладе комнат. И Тобольцев думал: «Она, как ангел, ведет мою Катю к новой жизни. К счастию или страданию?.. Кто скажет?.. Но как это оригинально и красиво!»
Анна Порфирьевна сидела на диване, обернувшись лицом к двери, а за креслом стояла Федосеюшка, смиренно сложив руки. Обе горящими глазами глядели на дверь. И когда на пороге показалась красавица Лиза, ведя за руку невесту Андрея, Анна Порфирьевна еле сдержала восклицание… Она встала с дрожавшими от волнения коленями. Пойти навстречу не могла, а только протянула руки. Катерина Федоровна порывисто обняла ее, поцеловала в щеку, а потом почтительно поднесла руку Анны Порфирьевны к своим губам.
– Что вы? Что вы? Зачем?! – Но Тобольцев видел, что этим поцелуем невеста купила сердце матери.
Ее заставили говорить и слушали напряженно.
– Хорошо бы на Красной горке свадьбу сыграть, пока я жива, – сказала Анна Порфирьевна. – Ну-ка, смекните! Успеем?
– Не могу раньше мая венчаться, – ласково возразила ей Катерина Федоровна. – Чиновник я, на казенной службе, и дело прежде всего… Не только венчаться – платья себе некогда будет сшить за весь пост… Тут у нас и к экзамену готовятся, и к акту… Прямо голова крутом идет!
Все переглянулись. Это было что-то до того неслыханное в Таганке, что казалось мистификацией.
– Двести получает, – шепнул Капитон брату. – А у нас приказчик главный весь свой век до седых волос за сто в месяц служит. И ведь не кто-нибудь платит. Казна! – Он поднял кверху толстый палец, и, выпучив глаза, поглядел на брата. – Она даром копейки не даст. Казна-то…
– Чиновник! Ишь ты! – ядовито усмехнулся Николай.
– Я десять лет служу на казенной службе, – говорила Катерина Федоровна. – С семнадцати лет… И если б ещё пять прослужила, имела бы медаль за безупречную службу… Ха! Ха! И полпенсии получала бы…
– Скажите!! – вздохнул Николай, и лицо у него было глупое.
– А труд ваш легкий? – спросила Фимочка, разглаживая руками, усыпанными перстнями, складки шелкового платья.
С тонким юмором поглядела на неё Катерина Федоровна.
– Как кому! С девяти утра на ногах до десяти иногда вечера… Полчаса на обед, полчаса на завтрак. Праздники свободна… Надо иметь привычку и здоровье, конечно. Я не устаю…
За обедом, сервированным с необыкновенной роскошью, с фруктами и шампанским, Тобольцев заставлял невесту говорить об институте, и Катерина Федоровна дала волю своему природному юмору. Несколькими штрихами, неуловимой игрой лица, она набрасывала «типы» из этого странного институтского мира: учителей, дослуживающих пенсию; покойной начальницы-княгини, презиравшей труд, и бедность и в наивности своей толкавшей институток на разврат; классных дам, видевших врага и чуть ли не дьявола в каждом мужчине… серьезно уверявших институток, что от поцелуя родятся дети, а душа гибнет… Все хохотали, а Николай и Фимочка прямо-таки до слез.
– Батюшки! Да ведь это какие-то вымирающие чудовища! – крикнул Тобольцев. Катерина Федоровна развела руками.
– За что купила, за то и продаю, – объявила она, но с таким юмором, что хохот опять поднялся за столом.
После обеда Тобольцев попросил всех спуститься в будуар Фимочки и прослушать игру невесты. Катерина Федоровна глянула в зрачки Лизы и опять взяла её под руку. Так они обе вышли из комнаты. «Как сестры…»
В будуаре Фимочки, у пианино, лицо Катерины Федоровны вдруг резко изменилось, и это все заметили. Она словно на голову выросла. Брови сжались, щеки побледнели, а глаза загорелись. Хмурясь, она оглянула комнату… «Как много мягкой мебели!..» Потом руки её с такой нервной силой пробежали по клавишам, что женщины вздрогнули.
– Ай-ай! Как слаб инструмент! – сказала она вполголоса.
Фимочка так и вспыхнула.
– Восемьсот стоит…
– Слаб, слаб, – резко перебила Катерина Федоровна. – Не играю на таких! Боюсь струны сорвать. Будете сердиться…
– А вы полегче, – испугался Николай.
«Дурак!» – сказал ему взгляд Тобольцева. Он и Лиза стояли уже подле, оба жадно глядя в это новое лицо.
– Что играть? – нервным звуком спросила она, подымая на жениха потемневшие разом глаза.
– Вторую Рапсодию Листа, – шепнул Тобольцев и улыбнулся. «Это называется товар лицом показать».
Тоскливо-страстные и экзотические звуки раздались в комнате. И прекрасное лицо Анны Порфирьевны побледнело.
Катерина Федоровна была в ударе… её огневую игру оценили все, даже прислуга, которая вся толпилась за дверью. А в той части, где начинается бешеная скачка аккордов и целая вакханалия звуков, её поразительная техника и сила вполне поработили внимание Николая. Он знаками подозвал брата и Фимочку поглядеть на летавшие по клавишам руки пианистки. Ему в этом чудилось колдовство. «Ну-ну… и сила! Этакая ручка да пройдется по спине либо по рылу… Только держись!»»
С жалобным звоном лопнула струна. Николай шарахнулся в сторону, а потом испуганно поглядел на брата.
– Здорово! – шепнул Капитон.
«Вот он… талант! – думала Лиза. – Вот за что и полюбил…»
Катерина Федоровна кончила, сорвав ещё струну, хлопнула крышкой и встала с сверкавшими глазами. Тобольцев кинулся целовать её руки. Все её окружили.
– ещё, ещё! – молили Лиза и Фимочка.
– Чай, устала… Будет вам! – остановила Анна Порфирьевна. Она была заметно взволнована. Она всегда любила музыку.
– Это что же? – крикнул Николай, у которого лицо совсем посоловело. – Коли баба на портомойне белье вальком минут пять поколотит, так и то, гляди, без сил встанет… А тут – эвона! Сколько времени, да изо всей мочи!.. Как не устать?!
Катерина Федоровна громко и заразительно расхохоталась.
Николай не поверил, когда она сказала ему, что может два часа играть без устали.
– Да вы бы её в концертном зале двусветном послушали, – вмешался Тобольцев, – тогда и узнали бы силу ее… А здесь ведь звуки тонут, в этой «бонбоньерке»… Катя… нельзя ли ещё Брамса «Венгерские танцы?»
– Струны лопнули…
– Ну, как-нибудь… Это у тебя так выходит!.. Слушайте, маменька, красота какая!.. Слушай, Лиза!
Катерина Федоровна, с пылавшим лицом, вся преобразившаяся, новая и прекрасная, села опять на табурет.
Когда через час она уезжала, вся семья, вместе с Анной Порфирьевной, вышла её провожать в переднюю. Хозяйка и обе её невестки крепко поцеловали гостью. Стеша почтительно надела ей ботики, Капитон сам подал скромную шубейку. Федосеюшка с низким покдоном распахнула парадную дверь и глядела вслед, стоя, неодетая, на морозе, когда гости помчались по широкой и прямой, как стрела, улице.
– Вот так невеста! – ахали на кухне и в гостиной. А Тобольцев, счастливый и торжествующий, говорил Кате, что этот день он никогда не забудет.