Часть четвертая
I
Лиза возвращалась с покупками из города, когда заметила, что прямо по улице бегут мальчики с пучком телеграмм… «Падение Порт-Артура…»210 Сердце её застучало. Она пробежала телеграмму и велела извозчику ехать на Пятницкую.
– Слышал? Порт-Артур пал…
Извозчик, молодой парень с смелым лицом, дрогнул и замедлил ход лошади.
– Да неужто?
– Вот телеграмма…
– Бож-же ты мой!.. Вот тебе и дождались праздника!
– Жаль, что ли?
– А как же не жалеть, сударыня?
– А на что он тебе нужен?
– Порт-Артур-то? На что нужен? Наша краса – наслажденье!
Лиза усмехнулась, кутаясь в меха.
Тобольцев поправлялся от инфлюэнцы и не выходил ещё. Лиза молча подала ему телеграмму.
– Ух! – сорвалось у него. – Точно камень с плеч свалился!..
– Боже мой! Какое несчастие! – крикнула Катерина Федоровна и вдруг заплакала… Тобольцев улыбался. Он был рад, что нашлось-таки событие, вырвавшее жену его хоть на мгновение из заколдованного круга её «бредовых идей», как он называл «мирок Ади».
А Лиза стояла с каким-то «пустым» лицом, бесстрастным и далеким. «А на что тебе Порт-Артур, Катя?» – спросила она, как спрашивала извозчика.
– Дура!.. Что за идиотский вопрос? Небось я русская?
– И я русская.
– А тебе он не нужен?
– Мне?.. Нет….
Катерина Федоровна побагровела.
– Уйди, уйди, ради Бога!.. И без тебя тошно… Вы разве любите Россию? – с внезапным озлоблением сверкнула она глазами на мужа. – Вы хуже жидов… Ах, молчи!.. Мне вредно волноваться!
И она ушла, хлопнув дверью.
Дома Лиза застала странную картину. Капитон рыдал в гостиной матери над добавочной телеграммой. Фимочка, комично поджав губы, глядела на мужа. А на диване Анна Порфирьевна вытирала слезы. Николай стоял тут же с сонным лицом.
– Никак и вы, маменька, всплакнули? – удивилась Лиза. Фимочка подмигнула ей на мужа. – А на что вам Порт-Артур, маменька? – спросила Лиза, глядя ей в лицо теми же пустыми глазами.
– Ах, Лизанька! Солдатиков жалко… Сколько они там настрадались!.. И все задаром…
Капитон поднял распухшее лицо и подхватил с ненавистью:
– Как на что?.. Проспала ты, что ли, эту войну? С луны свалилась?.. Царица небесная!.. Она не знает, на что нам Порт-Артур…
– А ты сам знаешь?
– Я-то?! – Капитон даже захлебнулся.
Фимочка прыснула со смеху.
– Ну да, ты!.. На что он тебе нужен?
– Мне-то?!
– Ум за разум зашел у нее, братец, – вмешался Николай. – Потому – все теперь с образованными людьми компанию водит… её голыми руками теперь не возьмешь…
Лиза поглядела на него теми же прозрачными глазами, и вдруг все лицо её задрожало от немого смеха.
– Ты, пожалуй, скажешь, что и тебе Порт-Артур нужен?
Николай вспыхнул.
– Ах!.. Уж и полосатая же ты дура после того!..
– Николай… Здесь не кабак! – прикрикнула на него мать.
– Да нешто, маменька, может сердце стерпеть, когда такие вещи слышишь?!
– Плюньте, маменька! – холодно сказала Лиза. – Не могут такие люди меня оскорбить…
– ещё бы!!! Где нам?.. Кто с бесхвостыми курсистками возжается…
– С какими??
– С бесхвостыми да с стрижеными… Вот что!
– А ты где хвостатых людей видал? – серьезно спросила Лиза.
Фимочка прыснула и опять замахала руками. Побагровевший Николай собирался опять «облаять» жену, но его стремительно перебил Капитон:
– А незамерзающий порт на Дальнем Востоке России не нужен?
– Все равно замерзает…
– Коли в тебе любви к родине нет, ты хоть бы мужичка русского пожалела… Он там костьми лег…
– Я-то жалею. Это вам никого не жаль… Разве это война? Это – бойня… А спроси-ка русского мужичка, на что ему Порт-Артур?
– Брось, Капитон! Охота с бабой язык трепать!..
– Нет, уж очень обидно… На всякую сволочь: курсисток, студентов да ссыльных – тысяч не жалеет, а на флот и в Красный Крест хоть бы грош пожертвовала!
– Жертвуй сам… Кто тебе мешает?..
– ещё бы мне кто помешал! Да и маменьку вы тоже с Андреем словно оболванили… Простите, маменька, не в обиду вам! А мы с сестрицей Катериной Федоровной прямо диву даемся на черствость вашу… Обошли вас… околдовали…
– Я, Капитон, до пятидесяти лет своим умом жила, а не газетным… Судить меня никто тебе не мешает, но только не в глаза. Этого я тебе не позволю…
– Ступай к сестрице, на Пятницкую! – вмешалась Фимочка. – Там и поскулите на досуге, и посудачите…
Капитон свирепо скосил на неё глаза, и она опять весело расхохоталась.
– Гос-с-с-поди!.. Живут же такие люди на свете! – вылилось прямо из сердца Капитона. – За ножку бы таких, как вы (взгляд его обнял Лизу и Фимочку), да об угол! Чего вы стоите после этого? – Он встал и пошел из комнаты.
Фимочка закричала ему вслед:
– Поди, затепли свечу перед портретом Стесселя! Авось полегчает… Ха!.. Ха!..
Вечером Капитон поехал на Пятницкую делиться впечатлениями с кумушкой.
На другой день Лиза сказала у Тобольцевых, куда вся семья явилась навестить поправлявшегося Андрея Кириллыча:
– Скажите слава Богу, что теперь скоро войне конец…
– Что такое? – крикнула Катерина Федоровна, меняясь в лице. – У нас отняли Порт-Артур, а мы будем войну кончать? Да кто ж теперь говорит о мире? Только изменники… Точно у нас нет армии? Нет эскадры и Рожественского211?
– Целый подводный флот! – вставил Тобольцев.
– Ну да! – не вслушавшись, подхватила она. – Что и я говорю?.. Как можно мириться! А честь России?.. До последней капли крови надо сражаться!
– Не волнуйтесь, сестрица, – вмешался Капитон. – Вот снарядят третью эскадру…
– Из гнилых ящиков, – не унимался Тобольцев, к искреннему удовольствию Фимочки.
– Поглядим мы тогда на гениальных японских адмиралов!
– Уж конечно, из-за того, что вы на банкетах дурацкие ваши резолюции выносите, война не кончится… Кто вас боится?
– Кукиш показывают из кармана, по обыкновению…
– Пока костьми не ляжет последний солдат, Россия отступить не смеет! И не отступит! – страстно крикнула Катерина Федоровна.
Новый год застал ещё более обострившиеся отношения между всеми членами семьи. Два лагеря обозначались все резче.
– А кто горевал, что сделок никаких нет и что война разоряет? – спрашивала Лиза мужа и Капитона.
– И пусть разоряет! – кричал Капитон, стуча кулаком по столу. – Не мы одни терпим… Не токмо, что барышни и доходы… жизнь свою каждый должен нести…
Его патриотизм, однако, не ограничивался словами. Он пожертвовал крупную сумму на флот и подбил Николая сделать вклад. Тот, однако, схитрил и потихоньку от жены скостил эту сумму с дивиденда на её паи. Капитон вообще возмущался тем, что купечество «жмется».
Тобольцев устроил побег за границу Соколовой и Иванцову. Вера Ивановна, Марья Егоровна и Дмитриев (оставшийся в живых) – все были арестованы. Детей Веры Ивановны Тобольцев отдал в знакомую семью. Он был уверен, что через два-три месяца всех их выпустят. Одному Дмитриеву грозила ссылка.
День 9 января оставил глубокий след в душе Катерины Федоровны. Капитон и она были так ошеломлены всем, что слышали и читали, что ни одним словом не возражали Тобольцеву, когда он в гостиной матери старался выяснить все значение этого события. Чувствовалось, что перед таким стихийным явлением почва заколебалась под их ногами. Привычный мир представлений рухнул.
Тобольцев не мог забыть ужаса жены, когда она узнала подробности от Капитона. «С детьми на руках», – шептала она, остановившимися глазами глядя перед собой. И по щекам её бежали слезы.
Тобольцев был глубоко взволнован. Он видел такие метаморфозы в эти дни! Так много потрясающих отречений! Такие удивительные пробуждения… Он ждал…
Все эти дни он вместе с Лизой или один переходил с заседания на заседание, слушая среди напряженно-взволнованной толпы страстные доклады очевидцев.
Он пригоршнями сыпал в шапку, лежавшую на столе председателя, собранное им среди купцов и банковских служащих золото. Он толкался в кружках, среди «седых» и «серых», всюду свой и желанный, хотя и внепартийный.
Через неделю Потапов впервые пришел к Тобольцеву. Когда в столовую подали самовар, Тобольцев с сияющим лицом ввел Степана и представил его жене: «Катя, вот мой лучший, единственный друг, Николай Федорович, о котором я тебе так много говорил!.. Прошу любить и жаловать!»
Она встала. Вся кровь отхлынула от щек её к сердцу, когда она встретилась глазами с Потаповым. Она не разжала губ, не нашла ни одного слова для этого «друга», которого возненавидела смутным инстинктом ревнивой и властной души… Налив им по стакану, она поспешно вышла на кухню.
– Я позвоню, когда будет нужно… Без зова не ходите в столовую! – Насупленные брови её не раздвинулись в этот вечер. Притворяться любезной она не желала. С какой стати? А у самой стучало в голове: «Приметила ли нянька его лицо? Не подслушал бы кто у дверей… Хорошо ли задернуты шторы?..»
В три часа ночи, когда Тобольцев запер за гостем парадную дверь, он нашел жену в кресле. Она дремала в столовой и вскочила на его шага.
– Он ушел? – крикнула она.
– Да… Что это значит?.. Почему ты не спишь?
– Слава Богу! Уж я боялась, что ты его спать оставишь… От тебя станется…
– Я его оставлял, Катя. Но он чувствует твою враждебность. Я очень огорчен его уходом…
– Но ведь за ним следят, Андей! В такие дни!..
Он сделал жест усталости.
– За кем из нас не следят? Думаешь ли ты, что я считаюсь благонамеренным?
Она помолчала, тяжело дыша, как пришибленная.
– Зачем он приходил?.. Неужели он не чувствует, что не имеет права ходить к тебе теперь, когда ты женат?
Они смотрели друг на друга, бледные, и словно меряясь силами.
Вдруг он подошел вплотную к её креслу. И его гневное лицо показалось ей невыразимо прекрасным, но совсем чужим и страшным.
– Катя… Ничто не изменилось в моей жизни и в сношениях с людьми, оттого что я тебя полюбил! Ни в чувствах, ни в поступках своих я никому не отдаю отчета. Ни о каких правах твоих на меня тут не может быть речи! Мне чужд этот язык… Пойми! Он мне так же дорог, как и ты… И не пробуй… никогда не пробуй говорить мне: «выбирай: я или он!»
– Ты выберешь его? – побелевшими губами прошептала она.
– Не знаю! – сорвалось у него с страстной силой. – Но чувствую, что, если из любви к тебе я отрекусь от него, я пущу себе пулю в лоб!.. Потому что не смогу простить себе такой измены!
– Кому измены?.. Андрей!
– Самому себе! – Он ударил себя в грудь. – Таких минут честные люди пережить не могут…
Он вышел, смолкнув внезапно, словно спазм схватил его за горло… Она осталась неподвижной в кресле.
Пробило пять часов, она все ещё сидела в темноте, глядя в одну точку, и ноги и руки её были ледяные.
Дружба Тобольцева со Степаном за эту весну, казалось, пустила новые корни в их душах. Они встречались у Анны Порфирьевны и у Лизы; у Тани и у Майской, а чаще всего у Бессоновых. Сам Бессонов ещё в университете был дружен с обоими, хотя был старше их… По-прежнему Степан отдыхал всеми нервами в «келии» Анны Порфирьевны или в комнате Лизы… «А ещё лучше, Андрей, – говорил он, – лежать на твоей тахте, слушать твои бредни об анархизме и молчать. Точно ванную берешь после длинной дороги в грязном и душном вагоне… И люблю я эту твою комнату теперь… просто до подлости!..»
Степан заметно стал смелее. Один раз он насмешил Лизу и перепугал Анну Порфирьевну, явившись с какого-то заседания брюнетом, с черной бородкой, в статском и в шинели с бобрами. Весь вечер он дурил, подражая кому-то, «с шиком» носил бобры и цедил сквозь зубы или, как мешок, наваливался, сидя рядом с Анной Порфирьевной, на её плечи.
– Господи помилуй! – говорила она, отодвигаясь.
– Это высший тон, – басил он. – Эта так один «человек в моде» делает… Вдруг сомлеет и к соседке на плечо! В избытке чувств, значит… Эх, Анна Порфирьевна! Совсем вы «шика» не цените… – А Лиза и Тобольцев хохотали, как безумные.
Наступил-таки день, когда Капитон встретил Потапова на лестнице дома, лицом к лицу, и вздрогнул от ужаса.
– Он самый, – усмехнулась Анна Порфирьевна, всегда провожавшая гостя до передней. – А коли боишься, держи язык за зубами!
– Маменька, вы нас погубите! Беглого приютили…
– Тсс!.. Не тебе пропадать, мне… Мой дом, я и отвечаю… И помни, Капитон: зовут его Николай Федорович… И ты его никогда раньше не встречал. И Николаю вдолби то же. В воскресенье он у нас обедает… Встретить его надо, словно никогда не видали раньше. Понял? Тогда и прислуги бояться нечего. Для неё – он новый человек.
Капитон передохнул и бессознательно перекрестился.
В эту зиму у Засецкой открылся политический салон. Вокруг неё группировались члены нового «Союза Освобождения». Здесь читались лекции, где знакомили публику с конституциями других стран, с историей французской революции. Здесь собирали на ссыльных и на тюрьмы, сообщали последние политические новости. Здесь обсуждались меры, как реагировать на общественные события… Говорили много слов. Но когда Тобольцев, Бессонов или кто-нибудь другой предлагали от слов перейти к делу – открыто, в печати, за своими подписями выступить с критикой или протестом, все колебались. Сначала все партии интересовались этим салоном и этим движением, выжидая, во что выльется оно под давлением назревавших событий. Таня тоже ходила на лекции, но наедине говорила Тобольцеву: «Туда идут все половинчатые, все либералы все земцы и помещики, адвокаты и брехунцы, и журналисты… все, кто привык за обедами и юбилеями произносить тосты и запивать их дорогим вином. Они и теперь только языками треплют. Во время голода эта ваша Засецкая кушала в пользу голодающих, потом танцевала в пользу ссыльных… Ах! Эти ничтожные интеллигенты! Ни черта не дождешься от этих людей – охота это вам с ними путаться! А ваша Засецкая просто каботинка!»212
– Нет, Таня. Их наблюдать очень интересно. И нигде столько денег не соберешь, как там. Вы поглядите сколько толстосумов она привлекла! Умная баба… Даже Конкины… Ха!.. Ха!.. И те на одну лекцию попали. Стало быть, мода на свободу пошла…
Он же приводил на все заседания Лизу и Марью Егоровну, выпущенную недавно из тюрьмы. У обеих были огромные сумки. У Лизы – зеленая плюшевая; у Марьи Егоровны – черная, суконная. Обе эти сумки обходили стол во время ужина, и все жертвовали, не разбирая кому и на что. Но жертвовали охотно. А потом эти сумки исчезли вместе с их обладательницами. Глаза Марьи Егоровны, полные угрюмого презрения, встречаясь с глазами Засецкой, как бы говорили: «Мели, Емеля, твоя неделя! Мне лишь бы деньги собрать, а там хоть провалитесь вы все в тартарары!..»
Лиза, как всегда, молчала и казалась бесстрастной и даже недалекой. И если б Засецкая знала, чьим доверием пользуется эта «купчиха», о, какая ядовитая зависть охватила бы тщеславную душу этой женщины!.. Когда Лизы не было, её заменяла Майская. Засецкая покровительственно принимала «эту портниху».
– А! И вы интересуетесь нашей лекцией? Очень рада! – А на другой день она восторженно говорила Конкиным: – Нет, знаете? Вам надо записаться в члены… Это удивительно! Вчера у меня была даже Майская…
– Скажите!!
– Жажда просвещёния, как зараза, охватывает все слои… Тобольцев говорит, что даже рабочие слышали о нашем кружке… И он хочет привести к нам некоторых.
– Скажите!?? Настоящие рабочие!..
– Pur-sang?!213 – перевел Конкин и возбужденно отрепал бакенбарды по-английски.
Но как-то раз в салоне Засецкой появился Потапов. Он долго слушал, сверкая глазами, как мямлили и ломались разные адвокаты и журналисты, рисуясь речами и критикуя каждое предложение… Наконец темперамент взял верх над осторожностью… Потапов вскочил и в блестящей речи, полной огня, бросил в лицо «этим сытым и спокойным людям, играющим в политику» приговор в их несостоятельности и в бессилии их души. Обращаясь к сидевшей тут молодежи, студентам, курсисткам и учительницам, он умолял их уйти из кружка, пока они не завязли в «этом освобожденческом киселе, который залепляет мозги, сердца и глаза…»
Вышел скандал. Гости обиделись. Но Засецкая почувствовала такой эстетический восторг, что на все возражения гостей, будто это пощечина, что она, как хозяйка, оскорблена, она отвечала неизменно:
– Простите!.. Не чувствую оскорбления! Кто это? Ах, какой голос!.. Какой темперамент!..
– Утекаю, – прошептал Степан Тобольцеву, кидась в переднюю, потому что он видел, что Засецкая рвется к нему из тесного кольца, которым её окружили смущенные гости. – Хозяйка очень красивая дама… Можешь ей это от меня передать… Но я, кажется, заварил кашу… Расхлебывай ты за меня… Извини, Андрей!.. Не оправдал рекомендацию… Да уж очень меня забрало, глядя на этих слюнтяев… Неужто ты, в самом деле, от них чего-то ждешь?
Он не бежал, а катился с лестницы, потому что голос Засецкой звучал уже в передней. За ним выбежали Майская, Таня и Бессонова. И долго их звонкие голоса и смех дрожали на пустынных улицах в морозном воздухе.
– Постойте! Куда вы? – кричала им вслед Марья Егоровна, тщетно старавшаяся запихать свою сумку в муфту. – Фу, черт!.. Мчатся, как сумасшедшие… – Но, вспомнив лица гостей, когда Степан заговорил об освобожденческом киселе, она сама вдруг молодо и звонко засмеялась.
– В сущности, вы несправедливы, – говорил Тобольцев Потапову и Тане. – Чего вы хотите от людей? Симпатии, сочувствия? Вы разве их не встречаете. Разве партии держатся не этими пожертвованиями?
– Деньгами отделываться ничего не стоит! – возражала Таня.
– Так говорите вы, те, у кого нет гроша за душой. Но кто, как я, вечно вращаясь в кругу собственников и капиталистов, знает, как туго дает богатый человек на общее дело, тот не может не дивиться на эти пожертвования… Вот вы их браните, а не вы ли благодарили меня за сборы?.. Я думаю только, что вся эта щедрость от политической близорукости. В тот лень, когда они поймут, чем угрожает их собственности распространение ваших газет и идей, они не дадут уже ни копейки…
– Ну, прекрасно… А интеллигенция? Чего она трусит?
Тобольцев расхохотался.
– Таня!.. Да вы требуете геройства от средних людей?.. Вы требуете подвига? По какому праву? Как хотите вы, чтоб все эти семейные, не обеспеченные ничем люди, всю юность молчавшие, с детства видевшие смирение и терпение кругом, вдруг подняли головы и закричали о том, что жило в их душах, как яркая мечта?
– Ничего у них в душах не было! – пробасила Таня.
– Неправда!.. Но от момента, когда средний человек сознает ужас своего положения, до той минуты, когда он закричит от невыносимой боли, – пройдет не один день… А тот день, когда он встанет на защиту попранного достоинства, ещё дальше… Скачков, Таня, в природе человека не бывает… Они есть только там, где жизнь сама делает скачок… Тогда это уже не жизнь, а сказка, как во всех революциях… Я хожу на все интересные заседания и поражаюсь, как цепляется этот самый средний человек за всякую возможность протеста! Уж, кажется, со стороны глядеть, никакого отношения нет к конституции. А они, глядь, речи… протокол… заявления… И присоединяются единогласно к земской резолюции… Ха!.. Ха!..
– Вы сами говорили, что слов боятся… Ни в газетах, нигде слово «конституция» не говорят… а правовой строй…
– Мало ли что? А последите-ка за газетами, какой в общем они тон взяли! Нет, я вижу рост обывателя. И обидно мне, что вы ни во что этот фактор не цените. Без этого обывателя рухнут все ваши партийные попытки. Если вам будет не на кого опереться, ваше дело пропало…
Тобольцев с Таней ездили в Петербург, на технический съезд, и оттуда он вернулея очень довольный обывателем.
– Скандал носил характер чего-то стихийного, – говорил он матери. – В воздухе чувствуется какая-то психическая зараза… Нет, что ни говорите, зашевелился обыватель…
Через месяц это стало уже очевидным. «Союзы» росли, как грибы после дождя. Потапов возмущался их беспартийностью.
– Свои узенькие цели преследуют… В наши-то дни! Чего это стоит? Кому это нужно? Какая-то беспардонная политическая близорукость!
– Нет, мне это нравится, – возражал Тобольцев. – Пусть учатся организовываться, критиковать, стремиться!.. А защита собственных интересов – это школа хорошая. Тут учишься каждый шаг взвешивать… И зачем им всем непременно навязывать вашу программу и влезать в ваше ярмо? Предоставьте людям самим разбираться, а не жить и думать по чужой указке!..
– Наша партия должна стоять во главе движения! – убежденно спорила Таня.
– Ниоткуда не вижу, почему именно ваша?.. Самое дорогое – воспитать в массах любовь к свободе души… А вы хотите их поскорей в казармы загнать и подчинить общей дисциплине…
– Это глупо! – кричала Таня басом. – Какой-то «Союз равноправия женщин»!.. Кто даст им права, если каждый будет порознь биться?
– Ну, ну, полно! Уж, конечно, не вы освободите женщину от её рабства… Все революционеры женятся для себя, и у всех жены с ребятами на кухне сидят, как и у беспартийных. Женская доля – это что-то роковое…
– А Бебель214 что пишет? А Лили Браун215?
– То книги и конечные идеалы. А мы берем жизнь. Женщина права, что не верит ни одной партии в данном вопросе. И если она когда-нибудь добьется равноправности, то уж, конечно, благодаря самой себе.
– Скольких я знаю, которым муж и дети не помешали работать! – спорила Таня.
– А скольких я знаю, которые потеряли эту возможность!.. Благодарите судьбу, Танечка, за то, что лишила вас темперамента. Сушили бы вы теперь пеленки вместо того, чтобы агитировать…
– О Господи! ещё чего придумали!..
В эту именно весну было так много политических процессов, что горсть молодых и талантливых адвокатов, посвятившая себя защите, буквально изнемогала под тяжестью взятой на себя задачи. Приходилось отказываться. А казенный защитник проигрывал дело почти наверняка. Потапов волновался и с горечью говорил: «Нельзя забывать выбывающих из строя!.. Этак большинство духом упадет. Надо поддерживать семьи, надо спасать от каторги. Меня возмущает равнодушие к судьбе павших. Как будто у нас так много людей! Я лично знал этого Левина… Ценный работник… И пропадет за ничто!»
– Хочешь, я поеду? – вдруг предложил Тобольцев.
– Куда поедешь?
– Ну, туда… В Киев… Защищать Левина… Вот сумел же Короленко защитить вотяков в мултанском деле216! Я, конечно, не Короленко…
Но Потапов не дал ему докончить. Он вскочил, схватил Тобольцева за плечи и затряс его, радостно смеясь…
– Ну да! Ну конечно! И как мне самому это в голову не пришло? С твоим красноречием, темпераментом и того… черт… обаянием… Ты не можешь проиграть дела!.. Вот что!.. – Он хлопал себя по лбу, хохотал, бегал по комнате, потирал руки и ударял Тобольцева по плечу так, что тот только подгибался.
– Перед тобой новая дорога открывается, – кричал он. – Брось банк, плюнь на свой театр!..
– Большой ребенок… А на что я буду жить с семьей?
– Ах! Эта твоя семья! – И Потапов хватался за голову.
Тобольцев не колебался. Он получил из банка отпуск и выдержал крупную ссору с женой, которая не могла понять, что есть дела, за которые не берут гонорара…
– Мало того, что ничего не получишь, ещё свои деньги на дорогу потратишь? А что там стоит жизнь в номерах? Нет, это возмутительно, Андрей! Подумаешь, у тебя нет семьи…
– Не беспокойся, Катя… Я займу денег…
– Займу, займу… Отдавать-то когда-нибудь надо? Из чего отдашь?
Он улыбнулся.
– Я на тебя надеюсь, Катя, если не достану…
Она побледнела.
– Затронуть Адины деньги?
– Не деньги, а проценты… Ведь это же мертвый капитал!
– Никогда! Никогда! И заикаться не смей!.. Чтоб я рискнула хоть копейкой моего ребенка на твои сумасшедшие затеи? Ступай к Лизе или к маменьке!.. Они тебе во всем потворствуют… А я тебе не товарищ…
– Вижу, – с горечью подхватил он. – Я никогда не-думал, что ты так мало любишь людей…
– Каких людей? Что мне эти люди?.. У меня есть семья, есть сын… Я не имею права раскрывать крышу над его головой…
– Здесь надо спасти человека от каторги, счастье целой семьи спасти, а ты торгуешься о какой-то сотне рублей…
– Если этому человеку грозит каторга, стало быть, он её заслужил… Не о чем и говорить!
Он ушел и долго на улице не мог очнуться от угнетения, овладевшего его душой. И впервые тогда родилась в нем мысль, показавшаяся бы ему дикой и нелепой год тому назад, – мысль о возможности охлаждения к жене и разрыва с ней.
Как и следовало ожидать, Анна Порфирьевна сперва испугалась. Тобольцев и подоспевший Потапов должны были её клятвенно заверить, что защитник ровно ничем не рискует. Анна Порфирьевна дала сыну двести рублей на дорогу и сто для семьи Левина, которая Бог весть чем существовала весь этот год.
Не прошло и суток с отъезда Тобольцева, как Лиза перестала спать. Она видела его в вагоне флиртующим с пассажирками; она представляла его себе в зале суда, его усмешку, жесты, голос, его речь… сверкающие глаза местных красавиц, их жадные улыбки… любовные записки, свидания в номере… Она хваталась за голову… Да! Он всех с ума сведет. Где они видали таких?.. И разве, с его принципами, оттолкнет он хоть одну из тех, которые кинутся ему на шею? «Как же?!! – злобно смеялась она, громко ночью говоря сама с собой. – Всех возьмет по очереди! Ни одну не обидит…» Ей казалось, что она сходит с ума… Несколько раз порывалась она внезапно уехать. Но такая масса важного дела лежала у неё на плечах!.. Она ломала руки. Бросить все? А что скажет Стёпушка?
По два раза на день она заезжала к Катерине Федоровне узнать, нет ли писем, телеграмм.
– Получила открытку, – сердито сказала Катерина Федоровна. – Возьми там, на столе!
Лиза читала эти строки с замирающим сердцем, ища проникнуть в недосказанное… «Изучаю дело, потрясающие подробности… Так устаю, что никуда не хожу, хотя масса приглашений. Надо подготовиться. Суд через три дня…»
Лиза вдруг подняла голову. Наступил момент, когда колебания и борьба кончились. Теперь она была совсем спокойна. Не было силы, способной удержать ее!
– Я нынче еду туда с курьерским, – глухо, но твердо сказала она.
– Ты?..
– Разве неинтересно послушать, как он будет защищать? Ведь это его первая защита…
– Надеюсь, что и последняя, – крикнула Катерина Федоровна. – Кончится тем, что ему от банка откажут… Ах, молчи! Вы все его с толку сбиваете… И ты туда же! А ещё мой лучший друг!
Лиза слушала, покорная с виду, счастливая мгновенной тишиной, которая сменила в её замученной душе недавний ураган колебаний и сомнений.
Вечером Лиза уехала. Её на вокзал провожала свекровь. Анне Порфирьевне было очень приятно, что сын не будет один в такую трудную минуту. Лиза как бы несла ему ласку и привет матери. Но Лиза обманула свекровь, сказав, будто отправила Тобольцеву телеграмму. Адрес его она знала от Кати. Ей надо было нагрянуть, как снег на голову, и накрыть его с одной из любовниц. «Тысяча три… Тысяча три…» – вспоминала она песенку Лопорелло из «Дон-Жуана»217 и скрипела зубами от боли. Смеяться над этой песней, как года два назад, она уже не могла.
Она приехала прямо на Крещатик, в «Гранд-Отель». Вещи оставила внизу и поднялась по лестнице.
– У него есть кто-нибудь? – спросила она коридорного.
– Не могу знать… Они дома-с…
Лиза громко постучалась.
– Кто там? Войдите! – раздался знакомый, дорогой и такой нетерпеливый голос.
Она вошла. С порога она видела, что Тобольцев в одной жилетке наскоро накидывает пиджак у стола. Он влез в рукава и оглянулся:
– Лиза!..
Точно кто толкнул их друг к другу. Они крепко обнялись.
– Лиза!.. Какое счастье!.. Во сне я, что ли?
Она дико, тревожно озиралась… Комната в два окна с шаблонной обстановкой; за перегородкой кровать. У стола свечи… Он работал… А вон там остывший самовар и недопитый стакан чая… Она чуть не закричала, чуть не задохнулась от счастья. И ей вдруг стало невыносимо стыдно за свои подозрения и страшно, если он в них проникнет… И как дико показалось ей, что она тут, рядом с ним!.. «А Стёпушка?.. Он будет презирать меня?..» Но все эти мысли таяли под его поцелуями. Он снял с неё шляпу и перчатки, велел подать самовар.
– Слушать тебя приехала… – Она виновато улыбнулась.
– Ага!.. – Он усмехнулся. – А я набрасывал свою речь…
– Ах, прости!.. Я тебе помешала?
– О нет!.. Ты вдохновила меня… Теперь я чувствую, что буду говорить хорошо… Хочешь, мы сделаем репетицию?
Он смеялся, ерошил волосы, бегал по комнате, весь полный только своими мыслями… Она это чувствовала… Потом он стал «в позу» и начал говорить… И вдруг вспомнил:
– А где ты остановилась, Лиза? Где твои вещи?..
Он устроил её в том же коридоре, наискосок.
– Отдохни, умойся, переоденься!.. Я через час кончу работу и приду…
Она лежала на кушетке, затихшая, разбитая, без мыслей и чувств. Страшная усталость сменила напряжение этих трех суток. Исчезло даже изумление перед вопросом, зачем она тут. Хотелось закрыть глаза и плыть по течению.
Она сама не заметила, как заснула.
Долго ли длился этот счастливый покой?.. ещё не приходя в себя, она почувствовала, что кто-то лег рядом и чья-то рука коснулась её груди. «Стёпушка…» – подумала она и улыбнулась…
Вдруг она открыла глаза. В стемневшей комнате, озаренной только светом с улицы, она узнала Тобольцева и отшатнулась, вся захолодев… Он уже сидел подле и целовал её плечи.
– Лиза!.. Лиза… – слышала она его глухой шепот…
«Что я наделала, Боже мой!.. Я пропала…»
– Андрюша… встань!.. Не надо… Пусти меня! Что ты делаешь? О Боже мой! Я не хочу… Не хочу…
– Отдайся мне, Лиза!..
– Нет!.. Нет!.. Нет!.. Ради Бога, оставь…
– Лиза!.. Ты сама шла мне навстречу, как слепая… Тебя толкала страсть… Не противься ей! Это судьба… Это правда… Это жизнь… Забудь всю ложь, которая нас разделяет! Я всегда знал, что эта минута придет… Лиза… Я ждал её терпеливо, не насилуя твоей души… Но ты сама пришла ко мне…
– Неправда!.. Не то… Ты меня не понял!..
– Все понял!.. Все!.. И как ты озиралась, и как ты искала следов другой женщины в моей комнате… Как ты вздохнула, не найдя их…
– Боже мой! Боже мой!.. – Она зарыдала от унижения.
Настала тишина. Он видел только её затылок и черную змею волос, вившуюся по подушке. Глухие рыдания потрясали её тело.
Тогда он снова лег рядом и, нежно гладя её волосы, постарался усыпить её недоверие. Слушая самого себя, он тихонько улыбался. В первый раз в жизни ему приходилось в таких странных условиях чувствовать близость красивой, молодой и желанной женщины.
Они пролежали всю ночь в объятиях друг друга. И всякий раз, когда Тобольцев, изнемогая от желания, просил Лизу отдаться и осыпал её пламенными ласками, она, как девушка, дрожа от ужаса и стыда, отталкивала его и плакала, заламывая руки… И всякий раз Тобольцев чувствовал, что в дикой, но сложной душе этой женщины страсть слабее страха сойтись с ним, совершить грех перед Катей и Потаповым.
– Моя бедная, моя жалкая Лиза, – говорил он, Целуя её мокрое от слез лицо. – Каким мраком окутана твоя слепая душа! – Но недалека минута рассвета… И ты её предчувствуешь… Да, да!.. И то, что ты дрожишь сейчас, и мечешься, и – плачешь, ломая руки, всё это только показывает, что твоя душа ощупью ищет дорогу в этом дремучем лесу предрассудков… И что эту дорогу она найдет… Лиза! Не бойся меня… Мне ничего не стоит разжать твои слабые ручки и взять тебя всю… И насладиться досыта в эту ночь твоим телом… Но я не дикарь… Я артист в любви, и мои запросы высоки… Меня не удовлетворит чувственность… Слушай Лиза, я обещаю тебе и себе бескрайнее блаженство… страшную бездну восторга, в которой потонут не только наши тела, но и наши души… Я знаю, что этой минуты тебе никто не дал… (Она вздрогнула, и он это почувствовал.) Я знаю, Лиза, что ты жизнью готова заплатить за одну минуту такого экстаза! И она наступит… Наступит, когда ты устанешь бороться с призраками и в твоей душе желание победит страх… И в этот дивный миг, Лиза, откроются слепые очи твоей души… И ты поймешь тогда, как жалки были твои страхи и колебания… Как ничтожны были сомнения твои перед этой единой, вечной правдой…
И с каждой новой попыткой овладеть её душой и телом Тобольцев чувствовал, как тает стыд Лизы. Обессиливающая, обволакивающая сознание и волю близость их в эту ночь, интимность жестов и слов, жуткая сладость ласки сделали в несколько часов возможным и близким то, что год назад казалось недостижимым, как бред… Минутами казалось, что они ходят по краю бездны, вот-вот готовые сорваться и полететь вниз головой… И Лиза к ужасу своему чувствовала, как манит, как тянет к себе бездна…
– Да, Лиза! всё это просто и легко, – говорил Тобольцев. – Надо только не думать, а отдаться движению души…
– А Катя? – без всякой логики, казалось, спрашивала она.
Он улыбался.
– Лиза!.. Разве мы не были одни в эту ночь? Одни во всем огромном мире?.. Разве в этой ночи не было минут и часов, когда ты забывала о Кате? Как будто её нет на свете?.. И в эти минуты ты была права…
– Я не могу так чувствовать!.. – крикнула она. – Ведь ты её не бросишь из-за меня?
– А ты бы хотела этого?.. Ты будешь просить меня об этом?
Страдание исказило её лицо.
– Нет, не буду! Не смогу… Но и жить с тобой, зная, что ты её не бросил, я тоже не могу… Нет выхода, нет!..
– Говорю тебе, Лизанька, ты заблудилась.» Я тебе указываю выход. Ты его отвергаешь… Ищи же сама дорогу! Власть жизни сильнее твоих призраков, и она тебя научит. Теперь я это знаю!
Она вздрогнула от его улыбки, которую почувствовала, от его голоса и тона. Он никогда не говорил с нею так, как господин, как власть имеющий…
Они заснули на заре, обнявшись, оба разбитые и измученные.
Он ушел уже засветло. ещё раз он пробовал разбить стену суеверий, разделявшую– их, и отступил, бессильный перед её страхом «открыть очи души»… Но уже не было стыда между ними. И он думал, покрывая поцелуями её обнаженное смуглое тело: «ещё одна такая ночь, и она отдастся мне. Волнения, борьба и усталость так обессилят эту мятежную душу, что все покажется ей возможным и легким. Это психологический закон… Но зато реакция будет ужасна! Не хочу дешевой или предательской победы! Не хочу её проклятий и слез… Жажду готовности, упоения, экстаза… И всё это придет!..»
Он никогда, казалось, не чувствовал себя таким радостным и светлым, как в это утро… Речь его в суде была блестяща… Лиза предугадала впечатление, которое он произведет. В зале яблоку негде было упасть. И, несмотря на звонки председателя и на угрозу очистить зал, оглушительные аплодисменты встретили приговор суда, по которому ожидаемая каторга заменена была тюремным заключением на два года.
Казалось, Тобольцева разорвут на части, когда он вышел на улицу… Всем защитникам местная интеллигенция давала обед, и Лиза сидела рядом с Тобольцевым. Она была как во сне. В душе её совершалось что-то странное. Как в ту ночь, когда она отдалась Потапову, она и теперь холодно глядела на агонию прежней, вчерашней Лизы, которая умирала в её душе всю эту бесконечную и быстротечную, ужасную и блаженную, и незабвенную-незабвенную ночь… Умирала Лиза, трогательно цеплявшаяся за иллюзию дружбы, чести, верности, за все эти красивые и нежные слова… Под её лихорадочно-судорожными руками облетали цветы, спадали одежды, и бесконечная черная пустота открывала мертвые очи… И этими мертвыми очами глядела в глубь её умирающей души… А новая Лиза, которую она не знала, которой она боялась, сидела за этим столом среди чужих людей, в чужом городе; слышала, как во сне, чоканье бокалов и жаркие, дерзкие речи… И ловила, жадно ловила, безвольная и бессильная, яркие взгляды своего сообщника; беглое, обжигающее пожатие его руки; прикосновение его ноги к её колену под столом, отчего разом останавливалось её дыхание… Ни стыда, ни страха не было в сердце этой новой Лизы! Одна жгучая жажда ласк и признаний: растущая покорность судьбе, от которой все равно не уйти!.. Да ещё глухая, смутно шевелящаяся на дне сердца, ещё неоформленная ненависть ко всему, что мешает ей лежать рядом с Тобольцевым, как в эту незабвенную ночь, дрожать под его лаской и слушать его голос…
Она отвечала, как лунатик, на ненужные вопросы далеких и скучных людей и отдавалась воспоминаниям… «Какая у него гладкая кожа! Как у женщины… А какая сила в руках! И что за нежность прикосновения!..» Они казались ей музыкой – эти тонкие, изысканные ласки… «Он похож на принца в сказке Андерсена. Какая разница с бурной страстью Стёпушки!.. И какая глубокая разница между ними вообще…»
Мрачно сдвигая брови, она видела перед собой волосатую грудь Стёпушки, его мощные мускулы, она чувствовала его моучие объятия… И затем вздрагивала от блаженства, вспоминая тонкий запах кожи Тобольцева… Нет! Женщина, грезящая об Антиное218, никогда не отдастся с упоением Геркулесу219. Все в нем бессознательно враждебно ей. Теперь она это понимала. О да!.. И одного только не могла она постичь: зачем сошлась, зачем живет с тем, кого она не любит?
Когда прямо с обеда всей компанией защитники поехали на вокзал, публика сделала им снова овацию.
Наконец они очутились вдвоем в купе вагона…
Лиза уже не отталкивала Тобольцева и не боролась, когда он искал её губы. Она замирала под его поцелуями, и сердце её билось так судорожно, что, казалось, ещё мгновение, и оно разорвется. Но попрежнему она ловила его руки, боялась ласк и ставила условия… «Не живи с Катей. Тогда я буду жить с тобой… Скажи ей всю правду… И уедем куда-нибудь! На край света…»
– Ничего никогда не скажу ей!.. Ты требуешь невозможного…
– Ага!.. Щадишь?.. Жалеешь?.. А почему ж ты меня не жалеешь?
– Каждый заслуживает «правду» постольку, поскольку он может с нею справиться… Если правда разбивает жизнь, она не нужна!.. Если люди предпочитают жить ложью и иллюзиями, я не хочу им мешать… Душа Кати – мрамор… Она разобьется от падения… Твоя душа – глина под моими руками… И я леплю из неё прекрасную статую… И за эту власть над тобой я тебя люблю…
Тобольцев сам был поражен силой опустошения, какую страсть вносила в эту душу. Она разрушала все на пути, как пожар. И стихийность этого растущего чувства опьяняла его.
– О чем ты думаешь? – спросил он её уже под Москвою.
Она глядела в окно, сдвинув брови и сжав губы. Она казалась больной.
– Я думаю о… Потапове… – И то, что она не назвала его, как всегда, «Стёпушкой», поразило Тобольцева.
Он тихонько взял её руку.
– Что же ты о нем думаешь, Лиза? – Она молчала, жуткая и далекая.
«Ох, не завидую я ему!» – подумал он. А она думала в эту минуту «Я не смогу уже обнять Стёпушку. Я отравилась… Пропала… О Боже! Где взять силы жить по-старому?»
Усаживая Лизу в сани, Тобольцев сказал ей с загадочной улыбкой: «Когда-нибудь ты вспомнишь эту ночь и пожалеешь о том, чего не было…»
И в ту же минуту она вздрогнула от ужаса и от невыносимой боли. Казалось, туман разорвался вдруг перед её глазами и яркий внезапный свет ослепил ее… Одни, совсем одни, в чужом городе… рядом, обнявшись, целую ночь… Да повторится ли она, такая ночь? О Боже! Почему она не решилась? Почему не взяла свое счастье? Слезы брызнули из её глаз. Она закрыла лицо муфтой.
Тобольцев проехал мимо и послал ей поцелуй.
К жене поехал… Домой… Жене достанутся и ласки, и порывы, которые она, безумная, не хотела удовлетворить… «Как он её обнимет! Вот этими руками, с тонкими, цепкими пальцами, от которых так больно, так сладко!..»
Она сидела, выпрямившись, закусив до крови губы, чтобы не закричать, инстинктивно держа себя в руках, чтоб не забиться в припадке тут же в санях, на улице…
Все заколебалось опять в её душе… Слава Богу, что не отдалась! Не потеряла головы… О, как презирала бы она себя теперь! Пережить нельзя было бы такое унижение… И что за наваждение было там, в эту ночь?.. «Зачем, подлая, ты бегаешь за ним, когда он любит жену!» – чуть не вслух сказала она. Лицо Степана всплыло перед нею. «Отречься от него! За что?.. За любовь и преданность? Никогда!.. На его груди выплакаться… в его ласках забыться… Хочу быть любимой! Хочу быть счастливой… И гордой… а не жалкой рабой моей позорной страсти! Буду работать за десятерых! Самые рискованные поручения возьму на себя… На что мне свобода? На что мне жизнь? Смерть легче, чем моя тоска!.. И ничего-таки я теперь не боюсь!.. Ничего!..»