II
Дома Лизу ждал сюрприз. Свекровь встретила её в передней.
– Николай Федорович болен. Вчера слег… Я у себя его оставила наверху… Должно быть, инфлуэнца. Доктора жду…
Лиза снимала шляпу. Грудь её высоко вздымалась. Анна Порфирьевна присела на кушетке и пристально глядела на невестку.
– Капитон свирепеет… А куда ж ему деться, когда у него своего угла нет? И не прописан нигде?
Лиза бродила по комнате, бесцельно трогая вещи.
– Он о тебе все спрашивает, – после длинной паузы тихо сказала свекровь, не поднимая глаз. Лиза замерла у стола, только губы её и ноздри дрогнули. – Удивлен, что ты уехала… Разве ты… не смеешь уезжать? – Лиза молчала, опустив ресницы.
Анна Порфирьевна тяжело встала после паузы, обеим показавшейся огромной и, не оглядываясь, вышла из комнаты…
И Лиза почувствовала, что теперь и другая тайна её жизни разгадана свекровью.
Наверху Потапов лежал в той же комнате, где ночевал всегда, рядом с девичьей. У него был сильный жар. Увидев Лизу, он быстро поднялся и сел, натягивая к подбородку одеяло. Его глаза засияли ей навстречу такой яркой радостью, что сердце у Лизы захолонуло в груди.
– Что же это вы!.. Давно заболели? – громко и смущенно спросила она и подала ему руку. – Ох! Какой вы горячий!..
Он порывисто притянул её к себе. Глаза его молили о чем-то, впиваясь в её зрачки. Она боязливо оглянулась на дверь, покосилась на стену…
– Лиза!.. Лизанька!..
Его губы пересмякли, пахло жаром и болезнью изо рта, от кожи. Но Лиза взяла его лицо в обе руки и нежно поцеловала его глаза и лоб.
– Все та же? – прошептал он. – Не изменилась ко мне?
– Нет! Нет! – глухо, но твердо сказала она, вкладывая особый смысл в эти слова, в свой голос. – Ты мне нужнее, чем прежде, Стёпушка… Люби меня горячо!.. Люби меня безумно… Ты у меня на свете один!..
Всхлипывающий, странный звук вырвался из его горла. Он схватил ледяные ручки Лизы и закрыл ими свое лицо.
Дверь беззвучно отворилась.
– Дохтур приехал, – смиренно доложила Федосеюшка. – Вас «сама» просит в гостиную…
Лиза отшатнулась от кровати. «Вошла, не постучавшись… Как она смеет!.. Дерзкая…»
Но у нее, не знавшей никогда страха, не хватило мужества сделать выговор горничной. Выходя из комнаты только, она кинула быстрый, гордый и гневный взгляд в лицо Федосеюшки и в первый раз увидала, как смело взмахнули ресницы «халдейки» и каким острым и странно-загадочным взором ответила ей горничная… «Змеиные глаза…» – подумала Лиза и вздрогнула.
Доктор нашел у больного сильную инфлуэнцу. Надо лежать с неделю. Иначе грозят осложнения. Он предупреждал, что температура может подняться…
– Опасно это? – глухо спросила Лиза доктора в передней.
– Знаете, с этими богатырскими натурами, никогда не болевшими, все предсказания гадательны… И потом сердце у него ослабело… Он вам родственник?
– Да, – без колебаний ответила она.
– Вот что скажет завтрашний день… Вызовите меня по телефону, если температура подымется. Предупреждаю, может и бредить… Тогда лед на голову… Допускать до бреда не следует…
Лиза, как автомат, поднялась наверх. Вся душа её теперь была как бы придавлена обрушившимся на неё ударом. Она вызвалась ходить за больным. Но была так рассеянна, так путала порошки и время приема, что Анна Порфирьевна мягко сказала ей: «Брось, Лизанька!.. Не твое это дело сиделкой быть… И ляг спать… Вон у тебя какое лицо! Федосеюшка отлично справится одна…»
О том же умолял её и Потапов. Ему и так совестно… Какой тут уход? Наверно, он завтра же встанет… Он никогда не простит себе, если Лиза не заснет…
Она ушла в одиннадцать. И скоро весь дом погрузился в сон.
– Унесите ночник! Глаза режет, – сказал больной Федосеюшке. – И, пожалуйста, спите… Мне ничего не надо…
Ночью у него начался бред… Он звал Лизу с страстной нежностью. Когда он открывал глаза, ему чудился какой-то шорох, шелест… Женская нежная рука касалась его лба, и он улыбался…
– Лиза… Это ты?.. Милая, как я ждал тебя!..
Вдруг он открыл глаза. Был это сон или горячечная греза?.. Входила она сюда или нет, эта страстно-желанная женщина?.. Он почувствовал, что он не один… Какой-то темный призрак стоял в его ногах.
– Кто это? – хрипло спросил он.
– Я, гость дорогой… Ваша верная слуга… – расслышал он певучий голос. Он старался припомнить и молчал.
– Вы стонали и звали… Может, испить хотите?.. Вот я морсу клюквенного принесла…
– Ах! Пожалуйста…
С каким наслаждением он выпил целый стакан!
Сознание прояснялось… «Это Федосеюшка…»
– Благодарю вас!.. Идите… Мне больше ничего не нужно…
– Ничего… Я посижу…
– Нет, уходите!.. Я этого не люблю! – нетерпеливо крикнул он. И когда она пошла в двери, он добавил мягко: – Спасибо вам!.. Какой вкусный морс!..
Он опять забылся… Он видел реющие белые тени, которые скользили и исчезали во мраке… Рыдающими звуками он окликал их… Он ловил их горячими, сухими руками и с бессильным стоном падал навзничь… Один раз он даже заплакал, как обиженный ребенок… Страсть жалила его тело, зажигала его кровь, рождала кошмары… Он впадал в беспамятство и метался по подушкам.
Вдруг греза стала реальностью… Белая тень не исчезала, а стояла в двух шагах от кровати.
– Лиза! – позвал он, стонуще и страстно, протягивая к ней руки…
Мгновенно спали одежды… Худое, безумно любимое тело, странно-знакомое и чуждое в то же время, – как это бывает во сне, – затрепетало под его жадными руками… Волна наслаждения так стремительно поднялась и захлестнула сознание, что реальный мир исчез мгновенно. С глухим криком бешеной, больной страсти он смял и раздавил это тело… Казалось, знойный вихрь подхватил его и бросил в пучину забвения, во мрак Небытия.
На другой день Лиза сидела у изголовья больного и с жутким волнением прислушивалась к его бреду… Он выдавал все тайны… Он говорил с Бессоновой, с каким-то Николаем Павловичем… называл имена… расточал Лизе самые страстные признания…
– Боже мой! Принесите льду! – крикнула она, кидаясь к Федосеюшке.
За Лизой прислала Анна Порфирьевна, встревоженная этим бредом. Она отослала Федосеюшку, дежурившую всю ночь.
«Безумная!.. Зачем я проспала? – каялась Лиза. – И что могла понять и подслушать халдейка?
Неужели мы в её руках?!»
К двенадцати Потапов очнулся. Он покрыл поцелуями руки Лизы. Он разом вспомнил все…
– Милая! Какое это было блаженство!.. Лизанька… Как мне благодарить тебя за такой порыв?!
Ей опять показалось, что он бредит.
– Но я ничего не помню, что было потом… Прости!.. Я лишился чувств, должно быть… Ты ушла или оставалась потом?
– Я не понимаю тебя. Я ничего не понимаю…
– Нет!.. Нет!.. Не говори так! – крикнул он с незнакомой ей страстностью. – Не отравляй моего счастья! До этой минуты я считал себя нищим… О, я глупец!
Она молчала, чувствуя, что в сердце её словно попала льдинка.
– Что было ночью? – вдруг шепотом спросила она, жадно и стремительно наклоняясь к нему лицом.
Он невольно отшатнулся.
– Лиза!.. Я не бредил… Это был момент, когда я очнулся… Я тебя звал, я так безумно желал твоей близости… что ты почувствовала… ты должна была подчиниться… И ты пришла…
– Я!? – её глаза чернели, расширенные. Льдинка все росла, наполняя холодом грудь.
– Да… да… ты пришла… В одной рубашке, Лиза… Ты подошла и сбросила ее…
Она встала, с ужасом глядя на него.
– Это сон, Стёпушка… Бред… Я не была у тебя…
– Лиза!.. Зачем?.. Это жестоко!..
– Я не была у тебя… Клянусь!.. Клянусь спасением души моей!.. Я не была у тебя…
– Кто же это был? Кто мог быть, кроме тебя? – хрипло, почти грубо крикнул он и оттолкнул её руку.
Настала пауза. Они глядели в зрачки друг другу, не отрываясь, почти не дыша, как бы силясь проникнуть взором в самые глубины, в самые тайники – и найти там разгадку.
Вдрут она закрыла лицо с глухим криком.
– Вспомнила! – торжествующе, почти злобно сорвалось у него.
Она села, не подымая головы… Казалось, вихрь распахнул запертое наглухо окно где-то там, впотьмах, где бродила ощупью её мысль… И все озарилось, все припомнилось разом… И этот свет ослепил её и как бы пригнул к земле… «Я пропала…» – ясно почувствовала она. Все поведение «халдейки», её беззвучное появление вчера в комнате больного, её змеиные глаза и этот дерзкий взгляд вызова… О! Как все было понятно теперь!
Ревность?.. Нет… Ничего, кроме ужаса, перед неожиданной соперницей не чувствовала Лиза… Открыть ему правду?.. Невозможно! Это убьет его в такие минуты… Но и видеться здесь уже нельзя…
– И ты называл меня по имени? – почти спокойно спросила она, заранее предвидя ответ.
– Боже мой!.. Как же иначе мне было звать тебя?.. Лиза… Неужели ты была в гипнозе?.. (Он потер лоб рукою.) Помнишь эту чудную сцену из «Страшной мести»?.. Как колдун вызывает душу Катерины в подземелье? Ах, Лизанька! Эту ночь я не забуду до самой смерти…
Через час приехал доктор. Потапову было заметно лучше… Он вспотел, просил есть, температура спала.
– Слава Богу! – говорила Анна Порфирьевна.
Она сторонилась от Лизы, угадав её тайну. Сложность этой души была выше её понимания, отталкивала её словно. Но Лиза была как деревянная… Она ничему не радовалась, ничто не огорчало ее. И всю эту неделю она только принуждала себя быть в комнате больного, которому бесстрастно и однотонно читала газеты и книги. Ежедневного звонка Тобольцева она ждала с нетерпением. Тогда она уходила к себе под предлогом отдохнуть. Кроме Федосеюшки и нянюшки, Анфисы Ниловны, никто не входил в комнату больного. Лиза не встречалась глазами с халдейкой. Как будто ничего не знала… Никто на кухне не догадывался о присутствии Потапова в доме, не знал даже Николай. На кухне думали, что больна Анна Порфирьевна и что для неё готовят отдельный стол. И «сама», почти не выходя из комнаты, поддерживала этот слух об её болезни. её навещали обе невестки и сыновья. Встречала и провожала их Федосеюшка. А Лиза стояла в коридоре, у запертой двери больного, с книгой в руках.
Но Капитон дерзнул подняться в келию «самой» в неурочный час.
– Доколе, маменька, держать его будете?.. Я и то диву даюсь, как он не подвел нас всех при таких строгостях.
– У нас нет доносчиков. Чего боишься?
– А ваша Федосеюшка?
– Скорее ты, Капитон, во сне тайну выдашь, чем она! Это – могила. Чего волнуешься?.. Завтра он встанет, а через три дня уедет…
– Маменька!.. Верите ли? Ни одной ночи не сплю!.. Я…
– Напрасно не спишь… Я одна в ответе буду, коли что…
Капитон всплеснул руками.
– Да чем он вас обошел, маменька? Неужели он вам родных детей дороже, что вы на риск такой идете?
Она молчала, сжав гордые губы, сдвинув властные брови, этим молчанием давая ему понять, что нет у него права вторгаться в её душу.
Наконец настал канун отъезда Потапова. Он был слаб, но ходил по комнате.
– Куда ж теперь? – спрашивал Тобольцев.
– В Нижний еду. Давно пора! – Он показал ему письма, полученные вчера на имя Бессонова.
Вечером он умолял Лизу прийти ещё раз ночью.
– Нет! Нет!.. Молчи! – резко и жестко прошептала она и, чтоб смягчить впечатление, указала на стенку Федосеюшкиной комнаты.
– Тогда ты не боялась, – с горечью сорвалось у него.
– Стёпушка, умоляю… Будь осторожен!.. За нами следят…
– Кто? Почему ты думаешь?
– Я знаю… Я умру от стыда и горя, если… маменька догадается… А она, кажется, подозревает… И потом, Стёпушка… Я скажу тебе правду… Во мне что-то умерло… Нет, нет… Не огорчайся!.. Не любовь к тебе… А что-то другое, ценное. Мне не хочется жить, Стёпушка… Я очень устала…
– Боже мой! Бедная моя Лизанька!.. Конечно, ты устала… Я замучил тебя… Без воздуха всю неделю… Прости!..
Он нежно поцеловал сперва одну руку ее, потом другую. Его страсть угасла, оставив какую-то рану в сердце, которая горела и ныла. Но и эта боль была сладка ему… Он мечтал теперь, вернувшись из Нижнего, снять комнату. Бумаги у него будут. Надоело ему скрываться и мыкаться! Она будет приходить к Нему на свиданье… И никто не отнимет у него его счастья!..
Она слушала молча, лежа головой на его груди. Она чувствовала, что не хватит у неё сил создать ему это счастье… Но и разбить его тоже не хватит!.. Серой и тоскливой лентой снова тянулась перед нею жизнь. Не будет забвения… Не будет радости… Стиснув зубы, будет она подчиняться этой пламенной страсти. И даже в эти минуты лицо Тобольцева не даст покоя её замученной душе…
Она с жаром отдалась работе. Она не хотела щадить себя…
Из Нижнего она получила письмо. «Будь осторожна. За мной проследили. Я насилу спасся, и долго не покажусь у вас. Скажи нашим, чтоб подождали ходить к тебе! Все спрячь или отвези к Майской. Возможен обыск…»
Она презрительно усмехнулась и сожгла письмо в камине.
– А у нашей схимницы новый любовник завелся, – объявил Ермолай на кухне. Федосеюшка побледнела.
– Что глядишь? Неправду нешто говорю?.. Кто тебя поджидает у лавочки? С кем выбегала шептаться? Брат, скажешь? Х-ха!.. Знаем мы этих братьев! То была сестра, а теперь брат объявился…
– Да ну! – подхватила злобно Стеша. – И хорош?
– Франт, что и говорить! И морда нахальная. Только без должности, думаю… Потому какой человек, ежели он не шаромыжник, будет в рабочие часы по улице таскаться да глаза на её окна пялить?
– Уж оченно влюблен! – расхохоталась Стеша.
– Чего там?.. Узнал стороной, что у неё в сберегательной кассе две сотни прикоплено, вот и влюбился…
Федосеюшка молча ела кашу, как будто говорили не о ней.
– Я вот его огрею плеткой, – вдруг не вытерпел Ермолай, – перестанет любить…
Федосеюшкины ресницы взмахнули.
– А тебе какое дело?
– И впрямь… Чего ты путаешься? – вспыхнула Стеша. – Что ты ей: муж аль свекор?
Ермолай стукнул по столу.
– Не желаю, чтоб ходил под окнами и глаза пялил! Не позволю!.. А твое дворницкое дело, Архип, метлой его по затылку садануть!.. Чего смотришь?
– ещё чего!.. Меня поучи! – флегматично отозвался старик. – Нашелся командовать… На конюшне командуй!.. Я сам ученый…
Федосеюшка тонко усмехалась.
Она теперь часто ходила в лавочку и в аптеку. Накрывшись большой шалью и озираясь, она кралась по улицам. Её очень волновала эта неожиданная интрижка. Она давала ей забвение. Душа и кровь её горели с той роковой ночи, и она часто с отчаяния готова была кинуться в прорубь. За одну неделю от неё осталась тень.
Когда внезапно, в одну из своих прогулок в аптеку, она увидела стоявшую в тени от фонаря фигуру незнакомца, который следил за озаренными окнами их дома, точно сила какая бросила её навстречу этому блондину. Он был молод, недурен, хорошо одет. Дерзкие, холодные глаза и усики, улыбка, открывавшая хищные белые зубы, – всё это должно было нравиться женщинам. И в ней внезапно загорелось желание… Проходя, она толкнула его локтем в грудь, остановилась как бы в смущении и певуче протянула: «Извините!.. По нечаянности…»
А глаза её жгли…
– Ах, очень рад, сударыня!.. Я не знал, что вы гуляете…
Она вспыхнула.
– Вы нешто меня знаете?
– Не только вас… Вот это окно вашей комнаты… Угадал-с?
Она была поражена… Он пригласил её в трактир, попить чай. Он клялся ей, что целыми днями с того вон места он стережет её выход. А по вечерам ловит её тень, мелькнувшую в окне… Он настаивал на свидании… Федосеюшка колебалась. До сих пор вся её личная жизнь была окутана глубокой тайной. Она сходилась на одну ночь и исчезала бесследно, не давая над собой никому прав, неуловимая, загадочная и свободная…
Но отчаяние и безумная жажда забвения кинули её в объятия этого вчера ещё чужого человека. Она искренно поверила в его страсть. Видя его силуэт под окнами, она волновалась, она не подозревала ловушки…
Но Петр Семеныч, как он себя называл, не на шутку увлекся. И был очень удивлен, когда почувствовал, что в этой связи верх взял на этот раз не он. Чтоб привязать Федосеюшку к себе, он осыпал её подарками. всё это входило в его программу, но он давно вышел из намеченной роли. Он боялся потерять любовницу. Он чувствовал, что она взяла его из какого-то странного каприза, что она способна его бросить, хотя была лет на двенадцать старше его… Не раз он ревновал её к прошлому, осыпал упреками, плакал… Он был очень чувствителен и часто плакал… А она любила эти сцены, так похожие на роман! Он рассказал ей всю свою жизнь… Дворянин родом, он осиротел с пятнадцати лет. Из четвертого класса гимназии должен был выйти. Никакому ремеслу его не научили. Трудиться он не хотел. Любил праздность и роскошь… (Тут он всегда делал паузу.) Он спал в ночлежках, голодал, готов был на все преступления, чтоб быть сытым. Два раза покушался на самоубийство… И вот… он встретил старого товарища по гимназии, который определил его на место.
Когда раз на свиданье, в номере, который он снял, он принес ей настоящее золотое кольцо с аметистом, она спросила его:
– Много, стало быть, получаешь, Петенька?
– Как придется… Жалованья семьдесят пять… А кроме того, и награды… Кто отличится, тот пойдет в гору… Надо только отличиться, чтоб тебя оценили…
Наконец он решил пойти на откровенность. Все равно, без Федосеюшки не обойдешься!.. Он уверял ее, что работает не за деньги, что он любит свое дело… Да… любит и гордится им… И потом это так заманчиво!.. Следить, прятаться, рисковать собою… Все охотничьи инстинкты пробуждаются в нем. Вся кровь закипает. Между ними есть трусы. Конечно… Всякая сволочь готова идти на эту должность… Но он не знает страха, нет!.. И чем больше риска, тем ему слаще. Он рожден быть Лекоком220 или Шерлоком Холмсом… Она читала Шерлока? Ну вот… Она должна его понимать… У него словно глаза открылись, когда ему поручили первое дело – проследить одного молодчика… А сколько волнений! Он, как актер, делает себе грим. Он одевается разносчиком, газетчиком… извозчиком… Ах, если б и она захотела! Сколько денег могла бы она заработать! С её умом, скрытностью, характером!.. Кто любит сильные ощущения, тому надо здесь работать! Его жизнь – роман… Нынче он здесь, завтра в Петербурге, потом в Киеве… Новые места, новые встречи… Нет! Ни за какие блага в мире он не отказался бы от этой работы!.. Это другим нужны деньги и награды! Он – сыщик по призванию. Ребенком он зачитывался Майн Ридом, бежал в Америку, украв деньги у матери. Его поймали под Курском и выпороли. Люди не умеют ценить фантазии…
Федосеюшка жадно слушала… И интерес к поклоннику, представшему перед нею в таком романтическом свете, как бы разжег её любопытство и её страсть.;. Но уже через час она вдруг сказала с тонкой усмешкой: «Свалял ты, значит, дурака, Петенька! Меня, говоришь, в сети ловил, а заместо того сам попался?.. Ну, а теперь, милый человек, сознайся! Кого ты там выслеживал неделю под окнами у нас? Я-то сдуру в его любовь поверила… Ну, ну, ладно! Пошутила… Только чур, не лгать с этого дня! А все, чтоб как на ладони…»
– Поможешь мне, Федосеюшка?
– А там будет видно… Сказывай по порядку!..
Она думала, что он назовет Тобольцева. И, конечно, она его выгородит… Разве не в её власти этот Петенька?
– К вам тут один нелегальный ходил. Год назад мне его на вокзале товарищ показал… Высокий такой…
– Сын хозяйки?..
– Нет, того мы знаем хорошо. Этот выше… богатырь… в очках ходит… Борода русая…
Федосеюшка села. У неё ноги ослабели разом.
– Не пойму, Петенька, о ком ты говоришь?..
– Я и сам имени не знаю. Уж как его искали только! Не проследят никак… ни где живет, ни к кому ходит. В Ростове-на-Дону летом на след напали. В Москву, говорят, выехал… Я-то с товарищем одним совсем случайно встретил его, когда из дома вашего он выходил. Только, как на грех, он взял лихача с угла и утек… Ну, да от меня не уйдет!..
– А на что он тебе нужен? – слабо спросила Федосеюшка.
– Он-то? Как на что нужен? Ведь это главарь! Его по всем городам ищут. Награду назначили… И по каким делам мог он к вам ходить? К кому?.. Целую неделю караулил, а он как в воду канул опять…
Она притворно зевнула.
– К нам народу много таскается, Петенька… За всеми не уследишь. И гости, и странники, и купцы…
Но он не унимался. Он умолял её помочь, вспомнить… Не заметила ли она, чтоб кто-нибудь давал ему деньги? Чтоб он приносил газеты, книги, чемоданы?
Она вспомнила первый вечер… слова Лизы: «Берите всё!..» Молния, казалось, пробежала в её зрачках, и вся она содрогнулась.
– А если б и впрямь давали деньги али там что?
– Так ты видела?..
– Ничего, паренек, я не видала!.. Я только спрашиваю…
– Тогда сейчас обыск там сделаем… найдем следы…
– Та-ак… – протянула Федосеюшка. – Ну, а тем, кто деньги давал, что полагается?
– Арест… Тюрьма… А там разберут после суда… Либо освободят, либо из Москвы вышлют…
– Куда? – глухо и стремительно спросила она.
– В ссылку, известно…
Она вздрогнула.
– Ну, – щурясь на свое кольцо и не видя его, продолжала она, передохнув судорожно, – а если на следы не нападут, тогда что?
– Ответит тот, кто в тюрьме будет… Пока не сознается, не выпустят…
Она вдрут подняла голову.
– Поцелуй меня, Петенька! Сослужу я тебе верную службу. Всё выслежу, всё узнаю… Только ты Анну Порфирьевну и семейство её не тронь!.. Пусти… Слушай ты! Поклянись мне перед образом, что ты из-под моей воли не выйдешь!.. Своим умом не станешь доходить… А будешь выжидать спокойно, пока я тебя на верный след не поставлю… По рукам, что ли?..