VII
Она проснулась потому, что стучали в дверь. Афимья просунула голову и со страхом глядела на кушетку.
– Живы вы али нет, Лизавета Филипповна? Уже двенадцатый час…
Лиза села, оглянулась, и краска залила её щеки… Но ни тени раскаяния не почувствовала она. Только безмерное удивление и радость оттого, что миновала долгая, глухая ночь одиночества.
Как живое встало перед нею лицо Андрея. И она спокойно глянула в эти серые глаза, наполнявшие её жизнь такой знойной тревогой, такой мучительной жаждой счастья… «Я все-таки люблю его и не могу разлюбить, – вдруг поняла она. – Но теперь и любить его, и жить без него мне будет легче…» Она вспомнила ту блаженную минуту в передней…. Минуту невыразимой тишины после стольких месяцев тоски и страданий. Вспомнила не столько лицо Потапова, сколько прикосновение к его груди и теплоту его объятий… «Я его тоже люблю… Не знаю как? Не знаю, много ли, мало ли?.. Но мне хорошо…»
Она встала и радостно засмеялась…
Началась жизнь!.. Новая, интересная, жуткая жизнь!..
Одевшись, Лиза поехала на другой конец города. В переулке она отпустила извозчика и, никого не спрашивая, отыскала сама дом. Одноэтажный, деревянный, с зелеными ставнями, с цветущей геранью на подоконниках и молодыми березками перед окнами, он показался Лизе очаровательным. Да и вся улица понравилась ей, с этими заборами и огородами, с курами, спокойно купавшимися в пыли, с босоногими ребятишками, игравшими в бабки. Она вошла во двор.
– Кого вам? – спросила совсем «обалдевшая» от восторга чумазая девочка. – Феклу Андреевну?.. Вот тутотка…
Лиза вошла в темные сени и постучалась.
Комната в два окна, разделенная занавеской, была чиста, несмотря на явную бедность. На керосинке что-то кипело. На полу босоногая девочка, в подвернутой рубашонке, сосала баранку. В люльке, подвешенной к потолку, спал младенец.
Лиза остановилась на пороге. Стройная женщина с бледным лицом так и впилась в гостью огромными глазами.
– Вы – Фекла Андреевна?
– Я… Что вам угодно? – сухо спросила хозяйка.
– Я к вам от Николая Федоровича…
– Ага!.. Садитесь, пожалуйста!.. Давно вас жду… – Она быстро заперла окно, смахнула фартуком со стула и подвинула его гостье. – Извините за беспорядок, – улыбнулась она, вытирая о фартук руки. – Обед готовлю. И одеться не успела.
Лиза с волнением глядела на её лицо и находила его удивительно интересным. Особенно хороши были лоб, брови, глаза и волосы,’ черными, пышными волнами подымавшиеся над упрямым, большим лбом. Нельзя было пройти равнодушно мимо такого лица!
И с таким лицом – Лиза это чувствовала – нельзя было прожить мирную и обычную жизнь. «Будь она крестьянка и замужем за постылым человеком, она отравила бы мужа, – думала Лиза. – Она не снесла бы гнета… такая… И рука у неё не дрогнула бы пред преступлением. А мы, видя её на скамье подсудимых, говорили бы: „Какое у неё необыкновенное лицо! Сейчас видна преступница!.." Но ей посчастливилось встретиться с Потаповым. И вот сила не погибла, натура расцвела…»
Не прошло десяти минут, как уже обе женщины приветливо улыбались друг другу. Фекла Андреевна была в душе эстетом, и Лиза пленила её сразу.
– Не откажетесь выпить чайку? – ласково, с какой-то покровительственной ноткой спросила она. – Живо самовар вздую в сенях…
– Ах, с большой радостью! – Лизе не хотелось обидеть отказом первого товарища в её новой жизни.
Пока хозяйка хлопотала, Лиза взяла на руки девочку. Малютка в немом благоговении перебирала цепочку барыни.
– Своих-то у вас нет? – спросила Фекла Андреевна, разрезая лимон. Лиза покраснела и качнула головой.
– Это большое счастье, – серьезно продолжала хозяйка, отгрызая кусок сахару и с наслаждением потягивая воду с блюдца. – Обуза эти дети в нашем положении, кому работать приходится всурьез! Хорошо, у меня мать есть… Коли арестуют, на неё оставлю… Вот эта девочка у меня в тюрьме родилась.
– Вы были в тюрьме??
– А нешто Степан… то бишь Николай Федорыч, вам не говорил? – Она покраснела, потом глаза её стали светлыми… Ей было смешно, что она проболталась.
Но Лиза поняла, что замечать ей этого не надо.
– Как же? Из-за него тогда и я влетела… Только его-то в Якутскую сослали. А я отделалась шестимесячным заключением. Потому на меня улик серьезных не было…
– А вы давно его знаете? – Лиза не могла устоять перед желанием поговорить о Потапове.
– Николая Федорыча-то? – нараспев спросила Фекла Андреевна. – Это мой учитель. Как его не знать? Семь лет знакомы. Он моего жениха и подругу мою одну учил сначала, а потом и меня любопытство взяло. Хорошо он объясняет, заслушаться можно… А уж как о будущем строе говорить начнет, так и загорится весь! Нельзя, знаете ли, равнодушной остаться… Мне, бывало, после беседы этой и петь хочется, и плакать… Так лихорадка и трясет всю! Раза три этак я после его речей в демонстрации участвовала, в Нижнем, в Ростове-на-Дону, в Одессе тоже… Раз красное знамя несла, рядом с женихом Наташиным. Стреляли-то в меня, а убили его.
Лиза всплеснула руками^
– Убили??
– А как же? Нешто вы думаете, манифестации нам задаром сходят? На то и идешь… Но зато и минуты же какие! Ни страха, то есть вот ни настолечко!.. И словно бы пьяная…
– Вы сказали – Наташа?.. Ну, а она как?.. Очень плакала?
– И-и… Вот убивалась! Они только что обручились тогда. И Наташа веселая да беспечная была. И ничем, кроме нарядов да любви своей, не занималась… «Наш век короток, – бывало, скажет. – Зевать нечего…» На всей фабрике первой красавицей была. Ну, а тут, как убили Сашу, жениха ее… ему всего двадцатый год шел, и красавчик какой!.. Тут уж она сменилась разом. Приходит ко мне, помню: «Достань, – говорит, левольвер!..» – «А на что тебе?» – спрашиваю. – «Хочу, – говорит, – убить кого-нибудь… Жить не могу без этого!..» Так и горит вся… А я ей на это: «Зря ты всё это затеяла… Только себя погубишь, – говорю… – Разве в этом настоящая работа?.,» – Свела я её к Николаю Федорычу. «Вот вам, – говорю, – работница! Теперь из неё веревки вейте!.. А назад ей дороги нет!..»
Лиза слушала, широко открыв глаза.
– Она на фабрике?
– Да, агитирует теперь. Ах, какая это девушка!
Огонь… И ничего-таки не боится… «Дайте мне, – говорит, – самое опасное, чего никто не возьмется делать! Пошлите меня хоть в пекло!..» Понимаете? Это ей тоску залить хочется. И ненависти этой в ней столько теперь! На десятерых хватит…
Оттопырив бледные губы, она дула на блюдечко.
– А плохо вам было в тюрьме?
– Как сказать?.. Всего было, и хорошего, и плохого. Вот как родила я в лазарете, очень мне с дитем туго приходилось. Ну, а потом обошлось… Нас в камере человек двадцать сидело. Пять манифестанток, остальные уголовные. И, Боже мой! Что это за свары были спервоначалу-то между нас… Там воровки, убийцы, проститутки… И все они против нас… Вот тут уж мы агитировали всласть! Ха!.. Ха!.. «Дуры вы, – говорим, бывало, – дуры неповитые, за кого стоите? Вас по закону в тюрьму бросили. От нужды вы крали, от нужды на бульвар пошли, от темноты своей убийцами сделались… А почему вы темны да голодны?.. Ну-ка?.. А вот мы за вас всех, обиженных, дурех неповитых, жизнью да свободой жертвуем, в Сибирь идем… А вы чем бы нас поддержать, да ещё ругаетесь? А кто вас скверной болезнью заразил да на улицу собой торговать погнал?» Ну, и так день, другой, неделю… Что ж вы думаете? Все они нам подчинились. Плачут, бывало… Жалкие такие!.. «Ничего, – говорят, – мы не знаем, и научить нас некому. В темноте ходим… И вся-то наша жизнь пропала…»
Лиза протянула свою чашку. Ей не хотелось уходить. Все казалось ей сказкой.
– Вы тоже на фабрике, Фекла Андреевна?
– Нет, где ж? После тюрьмы-то на нашего брата и глядеть-то никто не хочет. Хоть подыхай с голоду!
Я вот белье шью. Муж зарабатывает, тянем кое-как… Иногда от партии получаю помощь. Нечасто… Тяжело уж очень обязываться, хоть бы и своим. Потому что мало денег у нас…
– Вы, значит, придете ко мне за деньгами, Фекла Андреевна?
– Лучше вот вы сами приезжайте к Марье Львовне.
– Кто это – Марья Львовна?
– А вам нешто не говорил Николай Федорыч? Мне он, по крайности, поручает в последнем письме из Нижнего познакомить вас, как нового члена партии, с нашим кружком…
Лиза покраснела.
– Скажите мне её адрес.
– Она живет на * бульваре; у неё вывеска: «Портниха Майская»… Еврейка… По четвертной за фасон берет. Мы у неё по воскресеньям собираемся…
– Неужели она!.. Так она тоже в партии?
Фекла Андреевна засмеялась.
– За Николая Федорыча в гроб лечь готова! Видите ли? У неё сестра есть на высших курсах. А у неё жених – студент. Вот через сестру и знакомство с Николаем Федорычем у Майской состоялось. Там ещё одного товарища встретите. Фельдшерица Бессонова… Обратите внимание. Дорого такой человек стоит!
– И вы часто собираетесь?
– А как же? Дела много… Движение большое пошло по заводам. Нужны работники. Майской квартира чем хороша? В доме жильцов пропасть… Дворнику не уследить, куда идут люди, примерно. Швейцара нет. А и спросит кто Майскую, всем известно, что по делу… Потому портниха. До сих пор никаких подозрениев не было… А квартира на самом что ни на есть виду стоит! – Она опять весело рассмеялась…
Лиза встала очарованная. «Чего я стою перед ними? Как мог он пройти мимо таких и полюбить меня? Какая загадка!..»
– А вы сами здесь в безопасности живете? – спросила она, надевая шляпу перед кривым, засиженным мухами зеркалом.
Глаза хозяйки блеснули.
– Я здесь все равно что в своем царстве! За стеной хозяева, башмачник с женою… Они за меня всякому горло перервут. А ребята у них – работники – в глаза глядят мне. Да и вся улица за меня. Нет! Мне тут не пропасть, разве ночью нагрянут. Конечно, у себя стараюсь ничего не держать… Потому что все-таки я поднадзорная…
На прощание они крепко пожали друг другу руки, и Фекла Андреевна, стоя за калиткой и закрывая глаза от солнца ладонью, следила за Лизой, пока та не скрылась за утлом.
Лиза вернулась ночевать на дачу. Она объяснила дома причину своего исчезновения очень просто: «Устаю смертельно, не хочется ночью возвращаться…» Она сама дивилась спокойствию, овладевшему её душой. Как будто пауза настала в её жизни, и она не жила, а грезила. И грезы её были странно прекрасны… Ей было любопытно смотреть за ужином в осовелое лицо Николая. «Могла ли бы я это выносить, если бы вместо Стёпушки…» Дрожь отвращения пробегала по её телу. «Любовь… Только любовь… Без неё ничего невозможно!»
– Чего ты на меня уставилась? – спросил Николай. Он струхнул, поймав на себе острый взгляд жены.
Она усмехнулась.
– Так… Просто… Могу и не смотреть.
– Подумаешь, вавилоны какие на мне разглядывает!
ещё постом, вернувшись с богомолья, мать имела с ним разговор наедине. Лиза дала ему клятву сойтись с ним и быть ему верной женой. «Образумилась… Слава те Господи!» – сорвалось у него тогда. И он в душе решил непременно избить Лизу, как только она с ним сойдется. «Первым долгом оттаскаю хорошенько за волосья!.. По крайности, уважать будет… Дурь-то эту с неё спущу…» Но время шло, а Лиза не только не выражала ни малейшего интереса к супругу, а прямо-таки игнорировала его. У неё даже тон новый по отношению к нему появился: тон обидного снисхождения, что ехидно заметил даже и Капитон. Николай стал волноваться не на шутку. Нельзя сказать, чтобы Лиза нравилась ему. Она казалась ему жуткой, и желаний в нем не будила. Тем более что он привык к «дебошу», как укоризненно замечал ему Капитон, и давно уже имел регулярную связь с одной хорошенькой мастерицей. Он нанял ей комнату и приезжал туда напиваться. Если б Лиза сошлась с ним, он первый стал бы тяготиться этими отношениями и Фанничку не покинул бы. Но недоступность жены озлобляла его необычайно. «Чертова кукла! – думал он. – Уж постой ужо! Дай до тебя добраться!..»
– А я завтра ночевать не вернусь, – сказала Лиза за ужином, ни к кому особенно не обращаясь. В сущности, это очень устраивало Николая, который обещал Фанничке свезти её на Лосиный остров. Но злоба ослепила его. После ужина он вошел в комнату жены. Она лежала на новой кушетке style moderne169.
– Зачем тебе в Москву?
– Сам знаешь, что по маменькиным поручениям… А тебе что?
Николай так и запылал весь.
– Что? Что?.. Дурища полосатая!.. Муж я тебе аль нет?
Улыбка скользнула по лицу Лизы.
– Слывешь за такого, – бросила она с нескрываемым презрением.
Николай задохнулся от негодования.
– Транжирка проклятая! Денег что затратила! А?! Скажите пожалуйста! Тут война, неприятности всякие по торговле… А она… Скажите пожалуйста!!
– Деньги мои, – резко перебила Лиза, не глядя на него и не меняя позы. – Хочу – Москву куплю. Хочу – в реку их кину… Ты-то при чем?
– Я-то?.. Я при чем?.. А вот я тебе покажу, как за косу тебя схвачу… Сволочь!..
Под Лизой словно пружину дернули. Вмиг она села на кушетке.
– Пошел вон! – глухо, но твердо сказала она, и на бледном лице её загорелись глаза и дрогнули ноздри…
Николай опешил. Она встала, и он попятился невольно. Столько дикой ненависти увидел он в этом исказившемся лице!
– Вон! – повторила Лиза, делая к нему шаг. – И входить не смей ко мне никогда без спросу!.. А то… это видел?
Она опустила руку в карман, и перед глазами Николая что-то блеснуло, не то нож, не то револьвер. Со страху он даже не разобрал. Он кинулся к двери.
– Погоди ужо!.. Я тебя в желтый дом запрячу… Опеку на тебя наложу! – выкрикивал он из оранжереи. Лиза громко, отрывисто засмеялась. – Подлюга! – кинул он с жутким чувством и поспешно отворил дверь в столовую. Там он почувствовал себя в безопасности.
Вдруг послышались легкие шаги, и Лиза появилась на пороге. её веселое лицо ободрило Николая, хотя он заторопился пройти на террасу.
– Любовника завела? Шашни?
– А если и впрямь завела? – вдруг засмеялась она. – Сколько возьмешь за это отступного? Пять тысяч? Десять? Пятнадцать?
Он молчал с отвисшей нижней губой, моргая глазами…
– Пойди к своей Фанничке и спроси ее, сколько надо, коли сам не знаешь. – И Лиза скрылась, заперев за собой дверь.
У Николая было необычайно глупое лицо.
– Ах, стерва эта Фимка!!! – крикнул он и хлопнул себя по бедрам.
В прошлом году Фимочка встретила Николая с Фанничкой на богородском балу. Николай униженно молил её тогда не доводить этой «пустяковины» до сведения матери и Капитона, а главное, жены. «Продала, проклятая!..» Теперь Лиза была потеряна. А главное, ускользала надежда на её деньги. «Ну, погоди ужо… Погоди!» – бормотал он, показывая кулак запертой двери.
Когда Фимочка сообщила Лизе об «измене» супруга, её поразило хладнокровие, с которым та приняла эту новость.
– А хорошенькая? – спросила только Лиза и высоко подняла брови. А когда Фимочка не выдержала и с хохотом начала в лицах представлять, как растерялся Николай, как молил не «продать» его жене, – у Лизы в немой усмешке задрожало все лицо. Тогда у Фимочки явились подозрения, о которых она, однако, деликатно молчала. Да и не привыкла она чем-либо делиться с Капитоном. В сущности, они, как и Николай с Лизой, никогда не разговаривали. «А ребят прижили, да ещё троих!..» – вдруг поняла тогда Фимочка с безграничным изумлением перед тем, что «полезло ей в голову»…