Глава XXXVI
В течение всего дня Саша Николаич искал случая переговорить с Маней и даже прямо сказал ей об этом, но она сделала вид, что не слышит. И только вечером, когда титулярный советник ушел спать, у Саши Николаича появилась возможность остаться с Маней, которая стала раскладывать пасьянс на большом столе в столовой.
В последнее время она совсем не занималась шитьем.
Орест по обыкновению подошел, протянул руку и произнес:
– Такса!
– Да ведь я вчера вам дал пять рублей! – сказал Саша Николаич.
– Ну, так что же? – переспросил Орест.
Дело в том, что вчера у него не нашлось меньше пятирублевой бумажки и он доверил ее Оресту, чтобы разменять, причем тот дал ему честное слово, что разменяет.
– Ну так где же сдача? – в тон ему спросил Саша Николаич.
– Какая?
– Да ведь вы же взяли пять рублей, чтобы разменять и дали в том честное слово?
Орест трагически поднял руку кверху и воскликнул:
– Клянусь честью Беспаловых, что я разменял!
– А потом?
– А потом истратил. И исполнил свое слово: разменял, а затем чтобы не тратить я не давал обещания!
Против такой логики возразить было нечего; Саша Николаич дал ему полтинник и Орест ушел.
Маня продолжала внимательно раскладывать пасьянс, как будто всецело отдавшись этому занятию.
Оставшись с нею наедине, Саша Николаич придвинулся ближе и сейчас же заговорил:
– Вы знаете, теперь моя участь определилась!.. Сегодня мне этот господин Сулима сообщил, что я стал собственником небольшого поместья в Голландии, что мне надо только отправиться туда для исполнения последних формальностей по вводу во владение.
Маня осталась совершенно равнодушной. Она спокойно раскладывала карты, стараясь хитрой комбинацией добыть заложенную королем двойку пик.
– Конечно, это не богатство! – продолжал Саша Николаич. – Но это все-таки достаток, хотя и очень маленький и скромный. Но больше я и не желаю!.. Я так теперь счастлив!
Маня подняла на него свой взор.
– Этим маленьким достатком? – удивленно спросила она.
– Нет, главным образом, не им, а тем, что я встретился с вами!
Саша Николаич решил сегодня объясниться с Маней, но, несмотря на твердость этого решения, испугался только что сказанной фразы. Как всем влюбленным, ему казалось дерзостью говорить так; но раз уж у него вырвались эти слова, непосредственно относящиеся к его чувству, он, словно кинувшийся в воду человек, был подхвачен течением, против которого бороться не было никаких сил.
И его речь полилась торопливо и быстро, и не совсем связно, потому что сердце забилось и голова пошла кругом.
Эти счастливые минуты первого объяснения в любви, мучительно сладкие, он переживал теперь полностью.
– Марья Власьевна! – говорил он. – С тех пор как я вас увидел, я понял, что такое жизнь и счастье. Я с детства не видел возле себя любящих людей, я не знал ни отца ни матери, и родных не было у меня, но судьба дала мне возможность встретиться с вами, и мы, я думаю, достаточно узнали друг друга.
Ему казалось, что он подбирает совсем новые, никем еще не сказанные слова. А между тем эти слова были самыми обыкновенными, которые все влюбленные говорят любимым, выражая свои чувства, уверенные, однако, что никто до них не говорил ничего подобного.
– Но, позвольте, Александр Николаевич! – довольно холодно остановила его Маня. – Насколько я понимаю, вы меня удостаиваете чести, делая мне формальное предложение?!
«Ах, зачем она так говорит: „делаете честь“ и „формальное предложение!“» – с искренней душевной болью подумал Саша Николаич.
– Я не знаю… и с ума схожу… – начал было он, тут вся моя жизнь…
Но Маня опять перебила его, сказав:
– В таком деле, Александр Николаевич, где решается жизнь, нельзя сходить с ума, а надо, напротив, постараться воспользоваться всеми своими умственными способностями.
– Вы шутите?.. Скажите, что вы шутите!.. – воскликнул Саша Николаич.
– Нисколечко! – спокойно возразила Маня. – Что же вы хотите, чтобы мы с вами поехали в ваше скромное поместье?
– Вот это вы хорошо сказали! – восторженно воскликнул Саша Николаич. – «Чтобы мы поехали вместе!».
– А дальше?
– А дальше, – заспешил Саша Николаич, – трудовая честная жизнь рука об руку навсегда с любимой женой и с любящим мужем, верным и обожающим вас, для вас… Вы любите труд и привыкли к нему…
– Нет! – воскликнула Маня, откинувшись к спинке стула и смешивая карты. – Я не привыкла к тому, что вы называете «трудом», и ненавижу его!
– Это неправда! Не клевещите на себя! – вскрикнул Саша Николаич.
А Маня прежним, спокойным тоном продолжала:
– Неужели вы не могли меня распознать до сих пор?.. Я не способна на прозябанье в бедной захолустной заграничной деревеньке; мне надо совсем другое!
– Но ведь это же не прозябание, а жизнь, полная любви… – попытался возразить Саша Николаич.
– Полноте, какая тут любовь! Если чуть ли не самой приходится стирать белье и не знаешь сегодня, будешь ли сыт завтра!.. Нет, довольно мне такой жизни! Понимаете ли, я хочу роскоши, я хочу удовольствий и имею на это право, а вы меня хотите прельстить вашей деревенькой! – горячо произнесла Маня.
– Да не деревенькой! – почти крикнул Саша Николаич. – Я вам говорю о любви… Неужели вечера, проведенные со мною, прошли для вас бесследно и в вас нет ни капли чувства?
– У меня жена лесника не согласилась бы жить в захолустье! – раздался из угла мрачный голос Виталия, о присутствии которого забыл Саша Николаич. Он вздрогнул и испытал ощущение, как будто вдруг с недосягаемой высоты, на которой ему мелькнула возможность блаженства, его грубо кинули на землю. Его обдало суровым холодом. Он вскочил и обернулся к слепому, с трудом переводя дыхание.
– Ваши глупости тут неуместны… тут решается жизнь… – прерывающимся голосом произнес он.
– Она уже решилась! – вздохнув, сказал Виталий. – Маня не такова, чтобы пойти за вас!
– Вы слышите? – проговорила Маня. – Вот и он понимает всю нелепость вашей затеи.
Саша Николаич не верил собственным ушам. Такого положительного, прямого и безжалостного отказа он не ожидал. Как? Он всю душу готов положить за Маню, а она называет это какой-то «затеей»?
– Да ведь это бессердечно… жестоко! – почти со слезами выговорил он. – Так надругаться над лучшими чистыми чувствами человека… я не ожидал от вас, Марья Власьевна!
И только что волновавшее его чувство страстной любви сменилось бешенством оскорбленного незаслуженным образом самолюбия.
Отношение к нему Мани было для него именно оскорблением.
– Только такая, как вы… – заговорил он, не помня себя.
Маня вдруг встала и выпрямилась, сказав:
– Вы, кажется, начинаете забываться?
– Я, Марья Власьевна…
– Не называйте меня Марьей Власьевной! – гордо произнесла девушка. – Я – графиня Мария Сергеевна Савищева, дочь покойного графа Сергея Константиновича…
«Она с ума сошла!» – мелькнуло у Саши Николаича, и он сам посмотрел на нее безумными глазами.
– Не думайте, что я рехнулась! – с усмешкой произнесла Маня. – Завтра вы увидите подтверждение моим словам.
– Завтра? – изумленно произнес Саша Николаич.
– Да, завтра я переезжаю отсюда к моему попечителю.
– А кто ваш попечитель?
– Андрей Львович Сулима, которого вы видели сегодня! – воскликнула Маня и, повернувшись, ушла в свою комнатку.