II. В гостинице «Англия»
Владимир Игнатьевич Неелов был очень доволен, свалив со своих плеч «обузу», как он называл Любовь Аркадьевну, и окунулся с головой в вихрь московских удовольствий.
Он стал даже, действительно, серьезно ухаживать за дочерью одного московского купца-толстосума, имевшего великолепные дачи в Сокольниках и любившего перекинуться в картишки.
Неелов пропадал у него на даче с утра до вечера, гоняясь за двумя зайцами, обыгрывая отца и расставляя тенета богатейшей московской невесте.
Мадлен де Межен все более и более привязывалась к молодой девушке и, повторяем, почти была с нею неразлучна.
Часто она оставляла Любовь Аркадьевну ночевать у себя, и они по целым ночам говорили «по душе».
Николай Герасимович также с некоторого времени бывший не прочь пользоваться «холостой свободой», ничего не имел против этого, а, напротив, чрезвычайно любезно присоединял свои просьбы не оставлять Мадлен одну, когда он должен уезжать «по делам», к приглашениям своей подруги жизни.
Долинский оказался правым.
Савин совершенно легально проживал в Москве, и из адресного стола посыльным «Славянского Базара» была доставлена точная справка о его местожительстве.
На другой же день по получении этой справки Сергей Павлович поехал к Николаю Герасимовичу.
Он застал его за завтраком вместе с Мадлен де Межен и Любовью Аркадьевной, как раз в этот день ночевавшей в гостинице «Англия».
– Боже мой, какими судьбами! – воскликнул было Савин при входе, в номер Долинского, но остановился, увидав Любовь Аркадьевну, которая, смертельно побледнев, встала со стула, но тотчас же снова не села, а скорее упала на него…
Из рассказов Мадлен де Межен он знал, что молодой адвокат близок с домом Селезневых, – любил молодую девушку и даже желание ее отца было, чтобы он сделался ее мужем.
Николай Герасимович догадался, что Сергей Павлович приехал в Москву по следам беглецов.
Этим объясняется и испуг молодой девушки, вскоре, впрочем, оправившейся и бросившейся к Долинскому.
– Вы из Петербурга, что папа и мама, что брат?..
– Папа и мама здоровы, а ваш брат со мной в Москве, с нами и Елизавета Петровна Дубянская.
– Где она? Где? – воскликнула радостно Любовь Аркадьевна.
Только теперь, когда положение ее выяснилось, она поняла и оценила свою бывшую компаньонку.
– Очень рад, очень рад вас видеть… Сперва надо хлеба и соли откушать, а потом успеете переговорить на свободе, мне надо уехать, а Мадлен… Но позвольте вас представить.
Савин представил Долинского Мадлен де Межен.
– Я очень рада, заочно я знаю вас давно и благословляю как спасителя Nicolas, – сказала француженка.
– Какое там спасение… – улыбнулся Сергей Павлович.
– Мадлен тоже пойдет переодеваться. У ней это продолжается несколько часов.
– Nicolas! – с упреком сказала молодая женщина.
– Уж верно, матушка, да я ведь к тому, что у Сергея Павловича будет время переговорить с Любовь Аркадьевной. А теперь милости просим.
Слуга по звонку Николая Герасимовича принес лишний прибор, и Долинский уселся за стол.
Разговор за завтраком, конечно, не касался цели его приезда в Москву, а вертелся на петербургских новостях.
По окончании завтрака Савин тотчас же уехал, а Мадлен де Межен удалилась в другую комнату.
Молодые люди остались с глазу на глаз.
Наступила довольно продолжительная пауза.
Вдруг Любовь Аркадьевна как-то вся вздрогнула и залилась слезами.
– Вы плачете… О чем? – встав со стула, сказал Сергей Павлович и подошел к молодой девушке.
Молодая девушка продолжала рыдать.
Он взял со стола недопитый ею стакан содовой воды и поднес ей.
– Выпейте и успокойтесь… Не терзайте меня.
Он смотрел на нее с выражением мольбы.
Она порывистыми глотками выпила воду и подняла на него свои чудные заплаканные глаза.
Он взял ее за руку и отвел к маленькому диванчику, на котором и усадил ее, а сам сел рядом.
– Нет, – начала она, – так нельзя, я думал, что найду вас счастливой и довольной, рука об руку с любимым человеком.
Любовь Аркадьевна вздрогнула.
– А между тем, – продолжал он, – я нахожу вас среди чужих людей, грустной и, видимо, несчастной. Это выше моих сил, мне тяжело было бы видеть вас счастливою с другим, но несчастной видеть еще тяжелее… Я был когда-то вашим другом… Вы сами дали мне право считаться им. Теперь же я скажу вам, что я любил и люблю вас без конца.
Он вдруг порывисто схватил ее руку и поднес ее к своим губам. Молодая девушка с каким-то испугом отняла ее.
– Ах, оставьте, пощадите меня! – воскликнула она со слезами в голосе.
– Поймите же, Любовь Аркадьевна, что я готов отдать жизнь, чтобы заменить ваши слезы веселой улыбкой… Наконец, я помню, что вы когда-то относились ко мне сердечно… Почему же вы не хотите быть со мною откровенны?
– Нет! Нет! Это невозможно… О, если бы вы знали все!
– Ну, а если я… если я уже почти все знаю! – воскликнул Сергей Павлович.
Молодая девушка мертвенно побледнела и долго смотрела на него широко открытыми глазами, в которых мгновенно исчезли слезы горя и появилось мучительное выражение безысходного отчаяния.
– Вы знаете… Вы знаете… Все?
– То есть, как все… Я вижу состояние вашего духа, вижу вас одинокой и могу догадываться, – поправился Долинский, сам испугавшись впечатления своих первых слов.
– Догадываться? – печально повторила Любовь Аркадьевна. – Об этом даже нельзя догадываться… Действительность печальнее всех догадок…
– Боже мой… Так говорите же, умоляю вас, говорите!
– Хорошо, я расскажу вам все по порядку, – начала молодая девушка. – Вы знаете, что едва мне исполнилось шестнадцать лет, как меня начали вывозить в свет… Владимир Игнатьевич сейчас же стал за мной ухаживать и был просто трогателен своим вниманием и деликатностью… Наконец, не предупредив меня, он просил у папы моей руки. Папа отказал ему наотрез, но он все-таки продолжал бывать у нас и ухаживать за мной. Вдруг один раз папа приходит ко мне и объявляет, что мама решила выдать меня за князя Геракова, вы помните такой тощий и длинный молодой человек, с совершенно лошадиной физиономией… К тому же он был так глуп, что двух слов с ним сказать было нельзя… Куда хуже Владимира Игнатьевича! Я его без отвращения не могла видеть. Разумеется, я была в отчаянии, и бедный папа очень жалел меня. Но вы знаете маму, она такая гордая, а папа ее во всем слушается. Один раз я поехала одна кататься днем на Стрелку, мы жили тогда на Каменном острове.
Вдруг подъезжает Владимир Игнатьевич верхом… «Любовь Аркадьевна, – говорит он, – вы несчастливы!» Я не смогла отвечать и заплакала. «Вы его не любите?» Я все плачу. Тут он стал говорить мне что-то много-много хорошего, потом сказал: «Надейтесь на меня», – и ускакал. А этот князь Гераков приходился нам дальним родственником по маме и, приехав из провинции, жил у нас. Вдруг дня через два его приносят к нам раненого. Жалко мне его было и ухаживала я за ним усердно, но в душе все-таки благодарила Владимира Игнатьевича, придравшегося за что-то к князю и вызвавшего его на дуэль; я верила, что он любит меня больше жизни, которой рисковал для меня. Когда князь Гераков выздоровел, то отказался от меня и уехал. После этого мама стала еще усерднее искать для меня жениха и решила выдать меня за старого графа Вельского. Этого я испугалась хуже князя Геракова… Но мы с Владимиром Игнатьевичем виделись потихоньку, и он сказал, что объявил графу, что если он не откажется от этого сватовства, то он убьет его. Граф отказался. Затем Владимир Игнатьевич стал уговаривать меня бежать с ним. Я сначала отказывалась, потом согласилась… О, Боже! Это было последствием минутной слабости к нему… Было уже поздно не соглашаться… Но я стану теперь упрекать себя всю жизнь…
Любовь Аркадьевна снова залилась слезами.
– Полноте, перестаньте, – как мог утешал ее Долинский, – у вас еще целая жизнь впереди, и вы можете еще быть так счастливы…
– Нет, – покачала головой молодая девушка, – мне осталось только умереть… Он меня не любит… Я в том убедилась… К родителям я не вернусь… Ему я не нужна… Он не знает, как от меня отделаться… Я сама вижу…
– Ну, так и слава Богу, что это так! – торжественно и серьезно сказал Сергей Павлович. – В дружбу мою вы до сих пор верили… Поверьте же и любви моей и согласитесь быть моей женой…
– Так значит, вы меня не презираете?
– Бог с вами, что вы говорите, Любовь Аркадьевна! Вы молоды и чисты, а потому доверчивы… Неелов был первый человек, который сумел заговорить с вами языком, понятным вашему сердцу, да еще и при таких обстоятельствах. Виноваты ли вы, что поверили ему?.. Ну, а теперь говорю с вами я и прежде всего объявляю, что если отец ваш и благословит наш брак, я заранее отказываюсь от его богатства… согласны вы?
Любовь Аркадьевна долго молчала.
На заплаканном красивом лице ее быстро сменялись разнообразные выражения. Видно было, что в душе ее происходит жестокая борьба.
– Нет! – проговорила она наконец. – Это великодушие!..
– Клянусь вам, что я люблю вас и знаю, что вы выше меня. Это жертва скорее с вашей стороны.
– Не вам жениться на обесчещенной…
– Перестаньте… Вы меня сделаете счастливым…
– Нет, я не стою вас…
– Но пошли бы вы за меня, если бы Неелова не было?
– Нет! Умереть я должна… Мстить ему я не хочу… Было время, я его любила… Вас же теперь я оценила еще более.
– И потому мне отказываете?.. – с горечью в голосе сказал Сергей Павлович.
– Да, потому… Ваше счастье мне дороже жизни…
– И вы не хотите мне дать его?
– Я не могу вам дать его… Я это чувствую… Вы любите меня, это несомненно… Но придет время, вы сами поймете, что мое прошлое могло бы отравить вашу жизнь до конца.
– Я позабуду его.
– Я не могу позабыть его… Я могу быть женой его или ничьей.
Долинский долго смотрел на нее с глубоким почтением и восторгом.
– Бедная моя, – проговорил наконец он почти с материнской нежностью. – Вы не любите его и все-таки решаетесь быть его женою? Так вы будете ею, только доверьтесь мне во всем…
– Я доверюсь вам во всем… – с искренним чувством сказала молодая девушка. – Вы спасете мою честь! – с благодарностью в голосе воскликнула Любовь Аркадьевна.
– Я и спасу ее, быть может, губя себя! – задумчиво сказал Долинский.