XXVI. Западня
На сцене между тем следовали одна за другой самые соблазнительные живые картины.
– Вы просто превзошли сами себя, Матильда Францовна! – восторгался Корнилий Потапович. – Это восхитительно.
– Я готовлю вам сегодня еще один сюрприз, только скажите, когда вы отдадите за него обещанные десять тысяч.
– Вы это об Ольге Ивановне? Да быть этого не может!.. А деньги хоть сейчас… Чек на контору.
– Ну, хорошо же… Стойте здесь и ждите.
Через минуту к старику Алфимову подошла одна из подруг Матильды Францовны и что-то долго втолковывала ему.
– О, благодарю, благодарю, понимаю! – воскликнул старик. – Я никогда не забуду этой услуги.
Собеседница удалилась, и к Корнилию Потаповичу, на губах которого играла плотоядно-довольная улыбка, подошел граф Стоцкий.
– Вы понимаете, конечно, – заговорил Сигизмунд Владиславович, – что все это устроил граф Петр Васильевич с целью доставить вам удовольствие, и вы как порядочный человек обязаны отблагодарить его.
– Да чего же он хочет?
– Он желал бы, чтобы часть приданого его жены была ему передана, если возможно, тотчас же.
– Тотчас же?.. Но ведь он сильно мотает деньги, играет… Ну, да хорошо, хорошо, обещаю… Только позвольте, мне нужно переодеться.
Ольга Ивановна между тем ходила под руку с Матильдой Францовной Руга.
Нельзя сказать, чтобы она особенно симпатизировала этой женщине, но с первого разговора с ней в саду своего отца в Отрадном, молодая девушка чувствовала к ней какое-то непонятное для нее самой влечение, точно Руга своими блестящими глазами, как и блестящими драгоценными камнями, гипнотизировала ее.
Предсказания певицы почти сбывались.
В ушах, на груди и на руках Ольги Ивановны Хлебниковой тоже блестели драгоценные камни, хотя и не выдерживавшие сравнения с украшениями певицы, но и о них там, в Отрадном, молодая девушка не смела и мечтать.
Ольга Ивановна теперь уже хорошо понимала, насколько была права Руга, говоря, что от ее, Ольги Ивановны, желания зависит быть осыпанной золотом и бриллиантами.
Эта житейская опытность красивой, блестящей женщины, ее первой учительницы жизни, заключала в себе, быть может, то притягательное обаяние для молодой девушки, от которого она уже два года не могла освободиться.
Обе женщины прошли в буфетную залу.
Убранство ее было шедевром декоративного искусства и роскоши.
Громадный буфет был переполнен всевозможными яствами и напитками. Тысячи разноцветных электрических огней отражались в массивных серебряных вазах с фруктами и старинных жбанах с шампанским.
– Я хочу смертельно пить, – сказала Матильда Францовна.
– Я тоже не прочь выпить чего-нибудь прохладительного, – отвечала Ольга Ивановна.
– Я сейчас добуду и себе, и вам, – сказала певица. – Садитесь здесь.
Она указала на свободный мраморный столик, множество которых было расставлено в обширной зале.
Хлебникова села, а певица направилась к одному из буфетов, где было не так тесно, как у других.
Вскоре она вернулась с двумя стаканами шампанского, в один из которых незаметно для Ольги Ивановны влила какой-то жидкости, находившейся у нее в маленьком золотом флакончике-брелоке, висевшем на браслете.
Барон Гемпель, взявшийся услужить ей, принес серебряную тарелку с двумя великолепными дюшесами.
– Кушайте, моя крошка… Это вас освежит… В залах становится жарко.
– Какая масса народа.
– Праздник выдающийся.
Ольга Ивановна, действительно хотевшая пить, почти залпом выпила бокал шампанского.
Вино действительно подкрепило ее, а то она стала уставать, так как бал уже приближался к концу.
«А мне надо еще беседовать с графом… – думала молодая девушка. – Я все-таки уйду к себе раньше».
Руга между тем весело болтала с бароном, внимательно следя за стаканом Хлебниковой.
Когда он был выпит молодой девушкой до дна, на губах певицы появилась довольная улыбка.
– Кусочек дюшесы… Груши замечательно сочны и вкусны, – предложила Матильда Францовна.
Ольга Ивановна принялась за грушу.
Вскоре они покинули буфетную залу и вернулись в танцевальную.
Танцевали мазурку.
При появлении обеих дам несколько кавалеров бросились выбирать их.
Руга согласилась и быстро умчалась в вихре этого увлекательного танца, а Ольга Ивановна отказалась.
Она чувствовала себя как-то не по себе.
В висках стучало, сердце усиленно билось… Кровь, казалось ей, горячим ключом клокотала в жилах.
«Что со мной? – думала молодая девушка. – Неужели на меня так подействовало вино?»
Она прошлась по залам и направилась в отведенную ей комнату. Там она в необычайном волнении бросилась на диван. Вокруг царила черная темнота.
Она распустила шнуровку у лифа, заменявшего в ее костюме феи корсет.
Ей казалось, что одежда давит ее.
«Я запру дверь и лягу. Я не хочу говорить с ним…» – подумала она и направилась к двери.
Последняя вдруг бесшумно отворилась и заперлась. Чьи-то сильные руки обхватили ее, и на лицо и шею посыпались страстные поцелуи.
– Перестаньте, граф! Пощадите! Ведь вы хотели говорить со мной по-дружески… – прошептала она, силясь вырваться из объятий.
Но этого ей не удалось. Объятия все сжимали ее, поцелуи жгли. Она кончила тем, что стала отвечать на них в каком-то полубессознательном экстазе.
«Пала! Опозорена! Погибла!» – как молотом стучало в голову Ольги Ивановны при первом ее пробуждении на другой день.
Сердце сжималось невыносимой болью, и несчастная девушка замерла в своей безысходной скорби, не отдавая себе отчета во времени.
Вошедшая в комнату Хлебниковой на другой день Наташа, тоже переселившаяся в дом Корнилия Потаповича вместе с графом и графиней, просто ахнула.
– Что с вами, барышня, на кого вы похожи?.. Вы больны?.. Надо за доктором.
– Нет, я просто устала… И сегодня не выйду… – превозмогая себя, ответила Ольга Ивановна.
Костюмированный бал Корнилия Потаповича происходил накануне дня его рождения, а потому на другой день более близкие люди собрались к роскошному завтраку-обеду, назначенному, в виду позднего окончания бала, в четыре часа.
В числе таких близких был граф Стоцкий и Матильда Руга.
– Ума не приложу, как это могло случиться: откуда она взяла медальон? – говорила певица.
– Я тоже остолбенел, когда увидел его на ней, – ответил Сигизмунд Владиславович.
– Необходимо разузнать… А пока, чтобы избавить от ее влияния графа Петра, надо хоть увезти его куда-нибудь.
Она не договорила, так как в гостиную, где ждали гости новорожденного, вошел Корнилий Потапович.
– Ну, Матильда Францовна, – заговорил он, – моей благодарности к вам суждено все расти и расти… Но вопрос, что будет дальше, как объяснить ей эту ошибку с ее стороны.
– Ничего, Корнилий Потапович, все обойдется, ей теперь нет выбора… – заметил граф Стоцкий. – А вот граф Петр, он виновник вашего счастья.
Старик Алфимов сам пошел ему навстречу. Граф Вельский поздравил тестя.
– Порадовал ты меня подарком вчера, а я умею быть благодарным.
– Каким подарком?
– Однако, ты отличный актер.
– Я не понимаю вас, Корнилий Потапович! – воскликнул граф Петр Васильевич.
– Ну, ну, не горячись, я понимаю, что это щекотливо… Но у тебя отличный адвокат, граф Сигизмунд Владиславович, он говорил мне о твоих делах… а я устроил… Вот.
Старик торопливо сунул в руку графа свернутую бумажку и тотчас отошел.
Граф Вельский развернул ее.
Она оказалась чеком на сто тысяч рублей.
– Что за чудеса с ним? И какие он пустяки мне сейчас болтал? – спросил граф Петр Васильевич графа Сигизмунда Владиславовича, показывая ему чек.
– Очень просто, я знал о твоих затруднительных обстоятельствах и уговорил его.
– Но о каком подарке он толковал?
– Ах, это пустяк! Просто была маленькая уловка, чтобы его умилостивить.
– Спасибо, Сигизмунд, за дружескую услугу.
– Радуюсь, что ты еще веришь моей дружбе и не считаешь меня за клеветника по поводу той истории с медальоном… Но это дело еще не окончено, а пока позволь мне дать тебе совет.
– Что такое? – холодно спросил граф, которого история с медальоном действительно несколько восстановила против графа Стоцкого.
– Брешь в твоих делах заткнешь этими ста тысячью только на время… Что же будет дальше?.. Очевидно, тебе необходимо отыграться… Здесь же невозможно… Твоя жена…
– Оставь в покое мою жену.
– Ну и разные другие обстоятельства, – не смущаясь, продолжал граф Сигизмунд Владиславович. – Поезжай в Монте-Карло. Там при счастье и уменье можно выиграть миллион… Я сам знаю одного недавно приехавшего оттуда такого счастливца.
Глаза графа Петра Васильевича заблестели.
Игра была его главною страстью.
Матильда Францовна между тем разговаривала с графиней Надеждой Корнильевной, и та, хотя положительно знала, что говорит со своим заклятым врагом, но не могла от нее отделаться.
Руга хвалила вчерашний праздник и намекнула, что заметила мрачное расположение графа Петра Васильевича в начале бала.
– Да, Петя бывает иногда капризен… – сказала графиня. – Вчера он вдруг обиделся, что я не надела подаренный им мне недавно медальон.
– Какая странность, графиня, – наивно сказала певица. – Я недавно видела точно такой же медальон у одного доктора, Неволина… Он был так сконфужен… Вы его знаете, конечно, Графиня.
– Я знаю его, Матильда Францовна, но не знаю, зачем вы мне это сообщаете… – проговорила Надежда Корнильевна, глядя ей в глаза, спокойно, гордо и холодно, – хотя знаю также, что если вы передадите это и моему мужу, то ошибетесь в расчете… Он верит мне, и между нами нет тайн… И скоро он окончательно научится различать своих истинных друзей от таких, которые его эксплуатируют.
Опытная интриганка Руга растерялась перед спокойной чистотой графини и не знала, что сказать, но на ее счастье к ним подошел Корнилий Потапович.
– Дитя мое, говорят, Ольга Ивановна заболела и уехала к себе.
– Когда, как? – встревожилась графиня.
В это время в гостиную вошла Наташа и подала Надежде Корнильевне письмо.
– Кто принес?
– Ольга Ивановна просила передать вашему сиятельству, – сказала горничная и удалилась.
Графиня вскрыла письмо и прочла следующее.
«Я бегу, как преступница, Надя. Не разыскивай меня, не разузнавай и причин, которые побуждают меня бежать… Я уже никогда, никогда не должна видеть ни тебя, ни… его. Не сожалей обо мне, что бы ты ни услыхала. Я сожаления не стою.
– Что это значит, что это значит? – спрашивала графиня взволнованным голосом, передавая письмо подошедшему мужу.
«Вчера я оскорбил ее!» – промелькнуло у него в голове и сердце его болезненно сжалось.
– Положительно ничего не понимаю, – вслух прибавил он, пожав плечами. – Надо вернуть ее и разузнать.
Он быстро вышел.
– Ну, вот теперь если с нею что-нибудь случится, все станут обвинять меня! – жаловался старик Алфимов Матильде Францовне. – Это способно отравить всякое удовольствие.
– Полноте! Все станут винить не вас, а графа Петра Васильевича.
– Ах, да, да! Вот это отлично!
«Еще бы! Как не отлично! Теперь вы оба у нас в руках», – думала Матильда Руга.