II. От великого к смешному
Через несколько дней после роковой для Николая Герасимовича встречи с французом-куафером в одной из константинопольских газет появилась статья, посвященная предполагаемому претенденту на болгарский престол графу де Тулуз Лотреку.
В статье этой между прочим указывалось, что граф происходит не от прямой линии Бурбонов, как стараются доказать он сам и болгарские регенты, а от побочной: а именно, от морганатического брака Людовика XV.
Взбешенный Савин отправился в редакцию газеты.
– Могу я видеть редактора?
– Господина Станлея?
– Если это господин Станлей, то господина Станлея.
Секретарь редакции, молодой человек, с лицом, указывавшим на его семитское происхождение, отправился доложить о посетителе, взяв от мнимого графа его визитную карточку.
– Пожалуйте в кабинет… – возвратился через несколько минут секретарь.
Николай Герасимович отправился в указанную дверь. За большим письменным столом восседал сухопарый англичанин.
– Чем могу служить? – холодно спросил он Савина, указав рукою на кресло, стоявшее у стола, и не поднимаясь сам с места.
Это уже одно взбесило еще более Николая Герасимовича.
– Я граф де Тулуз Лотрек… – не садясь, сказал он.
– Я это знаю из вашей визитной карточки.
– В вашей глупой газете напечатана глупая статья…
– Я просил бы вас быть приличнее…
– В этой глупой статье, напечатанной в вашей глупой газете, – продолжал Николай Герасимович, не обратив ни малейшего внимания на замечание редактора, – передаются различные инсинуации относительно моей родословной… Я требую опровержения и печатного извинения…
– Я сделал бы вам эту любезность, если бы вы своим поведением не доказали бы мне воочию отсутствия в вас не только королевской, но даже благородной крови… – хладнокровно заметил господин Станлей.
– Что-о… Что-о… Ты сказал?.. – крикнул Савин.
– Так не ведут себя графы! – невозмутимо продолжал редактор.
– Если так не ведут… то вот, как бьют… – уже положительно рявкнул Николай Герасимович и с этим словом влепил редактору полновесную пощечину…
Удар был так силен, что господин Станлей откинулся на спинку кресла и на минуту потерял сознание.
Этим временем воспользовался Савин и беспрепятственно вышел из кабинета и редакции.
Секретарь редакции, который, видимо, слышал весь разговор и звук пощечины, так как отскочил от двери кабинета при выходе Николая Герасимовича, не предпринял против него ничего, во даже как-то особенно почтительно ему поклонился.
Пришедший в себя оскорбленный редактор, конечно, бросился жаловаться, и в тот же день к вечеру в номер гостиницы, занимаемой графом де Тулуз Лотреком, явилась полиция с константинопольским полицимейстером во главе.
– По повелению его величества султана я вас арестую… – обратился последний к Савину.
– Пошел вот, турецкая собака! – крикнул Николай Герасимович.
– А, так вы так… – вышел из себя в свою очередь паша и, схватив за ворот Савина, крикнул полицейским: – Вяжите его!
Николай Герасимович, однако, изловчился ударить полициймейстера так сильно ногой в его солидное брюшко, что тот покатился на пол.
Савина все-таки связали.
– Я русский подданный… – крикнул он, зная, что газета, редактируемая Станлеем, не пользуется расположением русского посольства, как орган английских политических интриг.
– Это мы знаем, господин Савин… – заявил, вставая на ноги, полициймейстер, – и потому-то мы вас и арестовываем.
Николай Герасимович побледнел.
«Сорвалось!» – припомнилось ему классическое восклицание Кречинского.
Он передан был в руки русского консульства и вскоре, как мы знаем, очутился на палубе парохода «Корнилов», шедшего на всех парах в Одессу.
Николай Герасимович дошел в своих воспоминаниях до этого момента своего прошлого, – момента, с которого мы начали свой рассказ, – после возвращения его из конторы дома предварительного заключения, где он, если припомнит читатель, так неожиданно встретил друга своей юности, свою названную сестру Зиновию Николаевну Ястребову.
– Зина, ты!.. – воскликнул, прийдя в себя от первого смущения, Савин.
Причиной этого смущения было то, что он совсем забыл эту молодую девушку, жившую в доме его родителей и когда-то с чисто женскими ласками и вниманием врачевавшую его разбитое сердце.
Он протянул ей обе руки.
Она схватила их и крепко пожала.
Воспоминания прошлого также волной нахлынули на нее.
– Нет, не так, Зина, не так!.. – воскликнул растроганный Савин и заключил ее в свои объятия.
Они обменялись чисто братским поцелуем.
– Вот где пришлось нам встретиться после стольких лет, – с грустью в голосе начал Николай Герасимович.
– Что же из этого? – почти весело отвечала Ястребова, садясь на стул возле тоже сидевшего Савина. – «Грех да беда врозь не живет», – говорит русская пословица, а другая подтверждает и Результат: «От сумы, да от тюрьмы не зарекайся».
– Так-то оно так, а все-таки печально… Столько лет не виделись… и вдруг… Ну как, что вы… Что муж? Детки? Вы довольны, счастливы?
– Не обо мне речь, – перебила его Ястребова. – Я совершенно довольна своей судьбой… Речь о вас… Надо вас вызволить…
– Вызволить, – грустно произнес Николай Герасимович. – Из дел, в которых я здесь обвиняюсь, вызволиться нетрудно… Ведь не верите же вы, что я поджег дом в моем именье, или же рвал неоплаченные векселя… Что будет дальше, не знаю, но до сих пор Бог миловал… Преступлений я не совершал, проступки – да… Значит за дела я спокоен… Но кто вернет мне те прожитые до прибытия сюда, в Петербург, недели, показавшиеся мне годами, кто вознаградит за испытание унижения и оскорбления, за перенесенные страдания… Ведь я не думал бежать из России и тем менее от русского правосудия… Я был болен нравственно и физически, когда мне в Москве принесли повестку от судебного следователя, в получении которой расписался швейцар гостиницы. Я ее даже не видел… Таково мое прошлое… Не радостно и настоящее. А что ждет меня в будущем, когда я выйду из суда, хотя и оправданный, но ошельмованный. Вот в чем дело, дорогая Зина!.. Окаченный помоями и без средств.
– Насчет последнего я вас могу успокоить… В этом смысле будущее ваше не так страшно. Ваши братья сумели собрать все возможное с заложенных и перезаложенных имений, и на вашу долю приходится сорок тысяч рублей, которые положены в банк на мое имя, во избежание каких-либо препятствий выдачи вам лично… Тотчас по освобождении вы получите их от меня.
– Зина, – воскликнул Савин, – как мне благодарить вас!..
– За что?.. Не за то ли, что я себе не присвоила чужих денег?
Николай Герасимович смутился, но тотчас же оправился.
– Положим, – смеясь продолжал он, – в наш век за это именно надо благодарить больше всего, но не вас… Вы, видимо, не от мира сего. Я благодарю вас за радостную, воскрешающую меня весть и за то, что вы не отстранили от себя участие в деле, где замешан я, считающийся «притчей во языцех» целой Европы, почти целого мира…
– Я слишком многим обязана вашему семейству.
– Теперь оно – ваш должник…
– Но это в сторону… В контору я передала из процентов с ваших денег шестьсот рублей, так что вы можете здесь обставить себя с возможным для тюрьмы комфортом.
– Вы мой ангел-хранитель.
– Кроме того, вам ведь будет нужен защитник… Здесь ведь есть знаменитости… Надо бы кого-нибудь из них.
– Тот, кого я вам рекомендую – знаменитость будущего – Долинский.
– Молодой?
– Да, он помощник присяжного поверенного… Не так давно он защищал дело, которое сделало известным его имя. Дело было совершенно безнадежное… Мошенник и шулер, известный Алферов, вышел совершенно неожиданно из суда оправданным… Долинский говорит, что это случайность, даже неожиданная для него… Но говорил он прекрасно и дело изучил во всех подробностях, чего никогда не делают наши знаменитости…
– Да будет так… Давайте вашего Долинского.
– Вы еще не получали обвинительного акта?
– Получил по обоим делам, и по здешнему, и по калужскому… Но откуда вы, Зина, знаете все эти судебные формальности?
– Я жена журналиста.
– Да, я и забыл…
– Тогда подайте заявление об избрании вами в качестве защитника помощника присяжного поверенного Сергея Павловича Долинского и такое же заявление напишите в калужский окружной суд… Получив из суда уведомление, он тотчас же к вам явится…
– Хорошо, я сделаю это сегодня же.
На несколько минут наступило неловкое молчание. Николай Герасимович, видимо, хотел что-то сказать, но не решался.
– Ну, как тут… живут… все?.. – с видимым усилием спросил он.
– Масловы вам кланяются… Михаил Дмитриевич будет у вас…
– Он хороший… – задумчиво произнес Савин и снова замолчал.
– А… она? – после довольно продолжительной паузы, более движением губ, чем голосом, спросил он.
– Для нее, Николай Герасимович, – строго заметила Зиновия Николаевна, – сорока тысяч мало.
Он закусил губу и замолчал.
Ястребова стала прощаться, обещав навещать Николая Герасимовича.
– В следующий раз я приду с мужем, – сказала она.
– Рад буду видеть его.
Они расстались.
Савин вернулся в свою камеру, и мука одиночества после беседы с человеком, пришедшим «с воли», из общества, еще более охватила его.
Принесенная Зиновией Николаевной Ястребовой весть о сравнительном обеспечении его по выходе из тюрьмы отошла почему-то на второй план, и он снова предался воспоминаниям прошлого.
Особенно мучила его неудача последней политической авантюры, на которую он возлагал столько надежд.
И вдруг все рухнуло с его арестом.
Достигни он цели, все его действия получили бы другую окраску, чем теперь.
Обидно и горько казалось это Николаю Герасимовичу, но нечего Уже было делать – это был совершившийся факт.
Приходилось с ним мириться.
Он напрягал все усилия своей воли, чтобы отрешиться от этих мыслей, а они, как мухи в осеннюю пору, назойливо жужжали в его голове.
Наконец он перенесся мыслью к свиданию с Ястребовой, вспомнил ее совет подать заявление об адвокате и сел писать его.
Он окончил его в тот момент, когда в доме предварительного заключения погасили огни.
Николай Герасимович разделся и лег в постель. Но заснуть он мог только под утро.