III. Жертва
Прямо из дома предварительного заключения Зиновия Николаевна Ястребова отправилась к одной из своих пациенток, живших неподалеку от дома, где продолжали жить Ястребовы, – на Гагаринской улице.
Зиновия Николаевна была около двух месяцев тому назад приглашена к молодой девушке, жившей в квартире ее знакомой, Анны Александровны Сиротининой, сын которой, Василий Сергеевич, служил бухгалтером в банкирской конторе Алфимова.
С жилицей Сиротининой Елизаветой Петровной Дубянской случился страшный нервный припадок в окружном суде при разбирательстве дела Алферова, которого защищал Долинский. Лубянская была свидетельницей по этому делу, и оправдательный вердикт, вынесенный присяжными заседателями обвиняемому, произвел на нее потрясающее впечатление.
Она упала на пол в страшных конвульсиях и была отвезена в сопровождении доктора и судейского сторожа домой, где у нее открылась нервная горячка.
Анна Александровна бросилась за Ястребовой, и последняя, по обыкновению, вся отдалась своей пациентке.
Елизавета Петровна уже более года жила в Петербурге по делу, которое имело для нее такой роковой исход, но заседание суда несколько раз откладывалось по болезни подсудимого, которому, как говорили, необходимо было для чего-то выиграть время.
Зиновия Николаевна прошла в комнату больной, где застала и Анну Александровну, прибиравшую на столике у постели больной склянки с лекарствами.
При опущенных шторах едва можно было разглядеть бледное, но очень миловидное личико молодой девушки.
Это было одно из тех лиц, которые не бросаются в глаза, но чем больше на него смотреть, тем труднее от него оторваться.
Девушка была печальна и озабочена, а тусклый взгляд ее с беспокойством блуждал по полутемной комнате. Губы ее были крепко сжаты. Время от времени она тяжело вздыхала.
Старушка заботливо оправляла подушки больной. При виде докторши лицо девушки вспыхнуло и осветилось радостной улыбкой.
– Как вы себя чувствуете? – взяла за руку больную Зиновия Николаевна. – Нынче у вас опять лихорадочный день.
– Нет, мне лучше, гораздо лучше… – сказала больная.
– Этого я не вижу, – возразила Ястребова. – Но скоро вы будете молодцом… Я говорила вам, что вам нужен покой, вы все волнуетесь…
Анна Александровна пододвинула Зиновии Николаевне кресло. Та села, держа обе руки больной и с улыбкой глядя ей в лицо.
– Но я чувствую себя хорошо, совсем хорошо…
Больной, однако, не удалось скрыть охватившего ее припадка слабости.
Она закрыла глаза и откинулась на подушки.
– Ах, дорогая Зиновия Николаевна, – заговорила через несколько времени больная, – вы не можете себе представить, как я рвусь на воздух, чтобы отделаться от мыслей, которые меня мучат нестерпимо. Мне часто кажется, что я не вынесу этих воспоминаний, особенно сознание, что этот человек остался безнаказанным.
– Если он виновен, Господь покарает его.
– О, в этом я убеждена… Но мне хочется сегодня рассказать вам все…
– Вы слишком слабы, это вас снова взволнует…
– Напротив, мне станет легче, когда я поделюсь с вами моими страданиями. Вы такая добрая, сердечная… Позвольте…
– Я вас слушаю…
– Я дочь помещика… У нас было имение под Петербургом… Я была очень счастлива, потому что у меня была мать, которую я обожала. Как сейчас вижу ее кроткую улыбку, с которою она наклонялась, чтобы поцеловать меня и сказать, что я ее единственная радость, единственное утешение. Я редко видела моего отца, особенно последние года. Дела вынуждали его – так, по крайней мере, говорили мне – часто ездить в Петербург. Мы жили очень уединенно, тогда как раньше мои родители виделись, хотя изредка, с соседним помещиком графом Вельским.
– Граф Вельский?.. Это отец того молодого человека, который живет здесь?
– Да, да… Петр Васильевич его сын… Он ведет дурную жизнь. Года три тому назад он, Неелов и граф Стоцкий часто бывали у моего отца.
– Великолепная троица!.. Рассказывайте дальше.
– Мать моя часто плакала… Бывало, все улягутся в доме, она я примется плакать… да так горько, навзрыд! А когда я стану спрашивать, о чем она горюет, она мне ничего не отвечает, а только обнимет меня крепче и рыдает еще горше. Один раз отец вернулся из города и подал матери какую-то бумагу.
– Прочти… – говорит. А голос у него был такой, что он и теперь звучит в моих ушах. Мать так вся и задрожала, однако бумагу взяла. Не прочла она и десяти строк, как вскрикнула и замертво упала на пол.
– Вероятно, отец ваш проигрался?
– Да, я узнала об этом гораздо позднее. Дело было в том, что мы должны были жить только на доходы с имения. Отец стал бывать дома еще реже, а когда приезжал, был мрачен и рассеян и скоро уезжал опять. Мать моя с каждым днем становилась бледнее и плоше. Она старалась скрыть от меня свое горе. Но наконец ей стало не под силу. Она делалась все слабее и слабее. У нее открылась чахотка, и когда мне исполнилось девятнадцать лет, она умерла, а, умирая, все звала меня, называя всевозможными ласковыми именами.
Последнее слово больная произнесла шепотом. Чтобы продолжить свой рассказ, она принуждена была перевести дух.
– В день похорон неожиданно вернулся из Петербурга отец. Должно быть, он был потрясен глубоко. Он опустился перед гробом на колени и со слезами целовал холодную руку покойницы. С этой минуты мы не разлучались. Казалось, он хотел вознаградить меня за все зло, которое сделал моей матери.
– Значит, он бросил играть? – спросила Ястребова.
Дубянская покачала головой.
– Слушайте дальше. Он был со мною в высшей степени нежен и исполнял мои малейшие желания, мне так хотелось любви и заботы. Мое осиротелое сердце ответило на его ласку всеми своими нетронутыми силами, и он никогда не оставлял меня в деревне одну. Наши доходы все еще были довольно значительны, так что ему не приходилось ни в чем себе отказывать, и наш дом был одним из богатейших в уезде. Гостеприимство отца и всегда во всем полная чаша привлекали массу так называемых друзей, которые под маской дружбы старались обойти моего отца.
– А вы, имея на него влияние, разве не могли заставить его не принимать их?
– Я умоляла его об этом, но все напрасно! Между его друзьями был один человек, который имел на него громадное влияние. Его фамилия была Алферов. Его познакомил с отцом, кажется, граф Стоцкий. Он старался так обойти отца, что тот был совершенно в его власти. С первой же встречи я возненавидела этого человека, хотя он очень старался сблизиться со мной.
– Какой негодяй!
– Он постоянно вертелся около меня. И чем больше я его презирала и ненавидела, тем больше отец запутывался в его сетях, – продолжала она.
– Вероятно, он был тоже игрок!
– Он был настоящий мошенник, и мой бедный отец погиб безвозвратно. Он прожил у нас несколько недель. Отец проводил целые ночи с ним вдвоем и с каждым днем становился все мрачнее и мрачнее. В один из вечеров, это было тринадцатого мая, – никогда не забуду я того дня, – случилось то, что я давно ожидала. Было поздно, я давно уже ушла спать, как вдруг слышу страшный шум. Моя спальня отделялась от комнаты, где играли отец с гостем, только коридором. Я быстро оделась и открыла дверь. Слышу голос отца… Я бросилась по коридору прямо к ним… То, что я увидела, было ужасно! Отец обеими руками впился в негодяя и кричал: «Шулер! Отдай мне то, что ты у меня украл!» А этот негодяй только презрительно хохотал над ним, потом освободился от его рук и так толкнул его, что тот грохнул на пол и потерял сознание. Я еще не успела броситься ему на помощь, как он пришел в себя, вскочил и снова бросился на негодяя. Вдруг шулер ударил отца так, что тот зашатался. Я страшно закричала и, не помня себя от страха и негодования, бросилась между ними. Негодяй отпустил руку, а мой бедный отец упал в кресло и закрыл лицо руками. В эту минуту я забыла даже об этом изверге, бросилась к отцу, стараясь его утешить. Вдруг я почувствовала на своем плече чью-то тяжелую руку. «Если вы хотите, – послышалось над самым моим ухом, – вы можете спасти вашего отца». – «Прочь, негодяй!» – вскричала я, отталкивая его. Он насмешливо улыбнулся. «Ваш отец разорился по собственной вине, – заговорил он, отчеканивая каждое слово, – у меня в кармане его обязательство на сумму большую, чем стоит все его имение… Я возвращу их вам, если вы…»
Бедная девушка запнулась и покраснела.
– Чего же требовал негодяй? – спросила Зиновия Николаевна. Она с трудом проговорила:
– Он возвращал все обязательства отца, если я… открою ему дверь своей спальни…
– Подлец…
– У меня язык смолк от обиды, – продолжала Елизавета Петровна. – Я стояла перед негодяем, и меня всю трясло от злобы. Несмотря на всю свою грубость, он понял, что смертельно оскорбил меня, и сказал: «Я не жестокосерд, согласитесь выйти за меня замуж и все станет опять принадлежать вам и вашему отцу». Мне было так противно, что я отшатнулась от него. «Если вы и ваш лтец дадите мне письменно обещание, я буду доволен…» – сказал он. Дальше я не могла молчать. Откуда брались у меня слова, я не знаю, но только они достигли цели. Он заскрежетал зубами и, не дожидаясь конца объяснения, выбежал из комнаты. В ту же ночь он выехал из нашего имения. Я не в силах рассказать того, что чувствовала, когда снова вернулась к отцу. Я просила его успокоиться и лечь спать. «Мы нищие!» – вот все, что он отвечал мне на мои утешения. Наконец, казалось, он сдался и позволил проводить себя в спальню. «Теперь иди, дитя мое! – сказал он глухо. – Господь да хранит тебя. Может быть, он сжалится над тобой». Но меня все-таки что-то удерживало возле него; я чувствовала, что не должна оставлять его одного. И только после настоятельной вторичной просьбы я решилась уйти к себе. Ах, зачем я не осталась, может быть, я предупредила бы страшную катастрофу.
Молодая девушка остановилась.
– И что же было потом? – торопила ее Ястребова, которая слушала с напряженным вниманием.
Слезы катились по щекам Дубянской и она, рыдая, стала рассказывать дальше.
– Я не могла заснуть… страх не давал мне спать… Прошел, должно быть, целый час… Вдруг слышу выстрел! Я вскочила. Страшное предчувствие овладело мной. Как сумасшедшая бросилась я в комнату отца и без сознания упала на его труп…
Елизавета Петровна снова замолчала.
Воспоминание о только что рассказанных сценах потрясло ее до того, что она не могла выговорить слова. Несколько успокоившись, она продолжала:
– На письменном столе отца нашли письмо, написанное дрожащею рукою. В этом письме отец объяснял причину своего страшного решения. Мы теряли все. Он надеялся, что его убийца оставит мне, по крайней мере, столько, что я никогда не буду терпеть нужды.
– Конечно, надежды вашего отца не оправдались? – мягко и участливо спросила Ястребова. – Вам так совсем ничего и не оставили?
– Я уехала из имения, захватив мои платья и драгоценности, и здесь нашла приют у Анны Александровны, подруги моей покойной матери. По приезде я тотчас подала жалобу прокурору… Началось следствие, кончившееся, как вам известно, оправданием негодяя…
– Это возмутительно!
– Теперь, рассуждая хладнокровно, я думаю, что суд иначе не мог поступить… Отец выдавал такие обязательства, которые были совершенно законны… Алферов и его сообщники знали, что делали.
– Бедная, бедная… Так молода… и так много перенесла испытаний!
Зиновия Николаевна с грустью опустила голову.
– Что же вы будете делать по выздоровлении?
– Буду искать место гувернантки… или, быть может, компаньонки…
– В состоянии ли вы будете перенести это столь зависимое положение?
– О, у меня хватит сил перенести все, лишь бы заработать себе честно кусок хлеба.
– Я, быть может, постараюсь найти вам более подходящее место.
– Как я должна благодарить вас за вашу доброту, Зиновия Николаевна! – произнесла больная, хватая ее за руку.
– Мои старания невелики, – сказала она, улыбаясь. – Место для вас у меня есть в виду.
В глазах Дубянской засветилась радость.
– Я состою домашним врачом в одном очень уважаемом семействе и вспомнила теперь, что хозяйка не раз высказывала желание пригласить компаньонку для своей взрослой дочери.
– О, как я буду рада! Благодарю вас.
– В знак благодарности поправляйтесь… Выздоровление пациентки – лучшая награда для врача.
– Теперь я начну выздоравливать не по дням, а по часам.
– Дай Бог…
Зиновия Николаевна простилась с больной, обещав зайти на другой день.
Спускаясь с лестницы, она думала:
– Да, да, дом Селезневых будет для нее самым подходящим местом. Надо поместить ее именно туда.
По возвращении домой Ястребова рассказала мужу во всех подробностях о своем свидании с Савиным, а также о плане относительно своей пациентки.
– Знаешь, Леля, ведь он еще до сих пор не забыл Гранпа?
– Ну?
Зиновия Николаевна передала ему вопрос Николая Герасимовича и свой резкий ответ.
– Да, – задумчиво произнес Алексей Александрович, – не даром, видно, пословица молвится, что старая любовь не ржавеет…
По поводу же рекомендации Дубянской Селезневым, Ястребов, далеко не покровительствовавший филантропическим занятиям своей жены, только махнул рукой и заметил:
– Как знаешь, матушка!