XXV. Медальон
Растрата в несколько десятков тысяч рублей, конечно, не могла произвести никакого затруднения в операциях банкирской конторы «Алфимов и сын» при ее громадных денежных оборотах.
Известие о растрате с быстротою молнии распространилось по городу, особенно после того, как на другой день газеты оповестили о ней в витиеватой форме. Несколько особенно осторожных вкладчиков явились вынуть свои капиталы, но когда контора тотчас же выдала их, то на другой же день они принесли их обратно, приведя за собой и других.
Все, таким образом, для репутации конторы окончилось благополучно.
Корнилий Потапович, занятый всецело возможностью овладеть Ольгой Ивановной, не обратил особого внимания на случившееся и после ареста Сиротинина снова пришел, к удовольствию Ивана Корнильевича, в хорошее расположение духа.
Праздник, данный им на даче, не привел его к желаемым результатам, а потому он решился начать сезон необычайным по роскоши и затеям бал-маскарадом.
Этот праздник был назначен на 8-е октября.
За несколько дней перед ним графиня Надежда Корнильевна задумчиво сидела в своем будуаре уже на зимней квартире.
На глазах ее сияли слезы умиления.
«Итак, меня связала теперь с мужем новая неразрывная и святая связь!» – думала она.
«А тот, милый, желанный, несчастный! Теперь я обязана отнять у него даже тот невинный залог – медальон… Как он настрадается… О… Петя, если бы ты только знал, какую жертву мы приносим».
Дверь тихо отворилась.
– Надя, ты плачешь! Ты все еще несчастна! – проговорил граф Вельский.
– Нет, Петя, эти слезы не горькие… Эти слезы светлые, перед новой жизнью, которая должна настать для нас… Теперь не ради одной меня ты должен отказаться от своих…
Он понял.
На глазах у него выступили слезы никогда неизведанного счастья.
Он стал обнимать жену и с невыразимой нежностью целовал ее.
– Письмо от госпожи Руга! – доложила, входя Наташа.
– Могла бы и подождать! – заметил граф Петр Васильевич, с видимым отвращением распечатывая конверт.
Графиня смотрела на него вопросительным взглядом.
– Она зовет меня на генеральную репетицию, – проговорил он, пробежав записку глазами. – Скажи, Наташа, что я не приеду…
– Благодарю! – произнесла графиня с чувством. До позднего вечера провел граф в будуаре графини.
«Со вчерашнего дня я совсем другой человек, – думал граф Петр Васильевич, проснувшись утром, – Да, эти чистые слезы, эти светлые радости не сравнятся ни с какими другими наслаждениями! И зачем только понадобилось Корнилию Потаповичу именно в эти дни сводить со мною счеты», – продолжал он, схватывая со стола лист, испещренный цифрами.
«Да, дела расстроены!.. Необходимо отыграться. И это разве будет отступлением от моей клятвы? Ничуть… Я сделаю это ради жены!..»
Размышления эти были прерваны приездом графа Стоцкого.
– Здравствуй… – проговорил он, входя. – Рад видеть, что ты здрав и невредим, а то вчера на репетиции все думали, что ты болен.
– Нет, я был дома. Да и надоел мне, по правде сказать, весь этот разврат, – несмело сказал Петр Васильевич.
– Неужели и игра? А вчера как раз вышла замечательно интересная, метал князь Асланбеков, и Гемпель выиграл горы…
– А я так не завидую даже и Гемпелю… Я провел дивно вечер.
– С кем? С Ольгой Ивановной? Теперь понимаю, почему ты отвоевываешь ее у тестюшки и нажил себе в нем врага. Только потом, когда ты будешь с деньгами…
– Перестань… Я восстаю против его исключительств потому, что так хочет моя жена, и я вчера сидел дома с женою и был счастлив.
– И воображаю как! Женщины всегда очень милы, когда у них не чиста совесть…
– Я требую, чтобы ты сказал мне сейчас, говоришь ли ты вообще или о моей жене? – вскричал граф Петр Васильевич, бледнея.
– Не требуй, милый юноша, можешь ненароком обжечься… – холодно возразил Стоцкий.
– Повторяю, я требую! – яростно крикнул граф Вельский.
– Да и к чему говорить тебе, я уже предупреждал тебя, а ты не веришь.
– Ты говорил тогда бездоказательно.
– А теперь могу привести и неоспоримое доказательство.
– Говори.
– Но к чему это? Оставим лучше.
– Говори.
– Тебе будет горько…
– Нет, я требую, я прошу, я умоляю.
– Ну, хорошо, но помни, что ты сам просил.
– Помню, помню.
– Но так как я люблю, чтобы слова мои имели свой настоящий вес, дай мне прежде всего слово, что ты не станешь бесноваться и попусту скандалить, а выслушаешь меня спокойно, как подобает мужчине, и доведешь дело до конца, чтобы оно выяснилось само собою.
– Постараюсь… Даю…
– Помнишь тот медальон, который ты подарил жене в день рождения?
– Ну да, да.
– Попроси ее надеть его на бал.
– Что ты хочешь сказать?
– Его у нее нет…
– Где же он?
– Он у того человека.
– Я сейчас задушу ее! – проскрежетал граф Петр Васильевич.
– И этим испортишь все дело! Пока ты должен быть так же ласков и спокоен, как был вчера, до самого бала… А когда все откроется, то и тогда бесноваться тебе не расчет. Расстаньтесь спокойно, потому что все состояние теперь – ее.
– Графиня готова и просит ваше сиятельство, – доложил лакей.
– Не пойду! – рявкнул граф.
– Ты уж начинаешь… – заметил ему граф Сигизмунд Владиславович. – Пойми же…
– Это правда… – сознался граф Вельский. – Сейчас буду, – ответил он лакею.
Граф Стоцкий простился и вышел.
8 октября дом Алфимова и снаружи, и внутри был залит огнями.
Казалось, что в эту ночь в его роскошных залах, частью обращенных в сады, собрались представители всех народов, званий и положений, не исключая и творений человеческой фантазии, начиная с мифологического Зевеса и кончая шаловливым эльфом.
Граф и графиня Вельские по праву молодых хозяев дома своего тестя были незакостюмированы.
Граф мрачно стоял у входа.
К нему подошел человек в костюме Мефистофеля и тихо его спросил:
– Исполнил ты мой совет? Она ничего не подозревает.
– Тяжело мне было дьявольски, но все сделано, как ты говорил.
– Да вон и она… – шепнул граф Стоцкий – это был он – указывая на графиню, появившуюся в зале в сиянии своей спокойной и грустной красоты.
Граф Петр Васильевич бросился к ней, едва разыгрывая роль восхищенного.
– А отчего ты не надела моего медальона? – спросил он между прочим.
– Если ты его так любишь, я следующий раз надену… – ответила она, видимо, смущенная.
– Я говорю, чтобы ты надела его именно сегодня, – почти крикнул граф, теряя самообладание.
Этот тон оскорбил графиню.
Она невольно оглянула стоявших вокруг и заметила, что Мефистофель обменялся знаками с какой-то боярыней.
– Хорошо, я съезжу домой, если тебе так хочется! – ответила она мужу.
– Да, поезжай, я хочу, чтобы на тебе был мой медальон… – прохрипел граф.
Графиня удалилась.
– О, как я отомщу… – скрежетал Петр Васильевич.
– Напрасно! – возразил Мефистофель. – Помни ее богатство!.. Лучше ступай и развлекись. Посмотри, какая там прелестная фея…
Граф Петр Васильевич нехотя оглянулся, но увидя нечто, действительно, очаровательное, решил развлечься, как сумеет.
– Почему ты такая грустная, прелестная фея? – спросил он, подойдя.
– И феи не могут не плакать, когда их добрые дела разрушаются, – ответил ему знакомый гармонический голосок.
– Ольга Ивановна! – вскрикнул он. – И вы печальны! Помните, вы обещали мне быть моим другом? Ну, станем и плакать, и утешаться вместе. О, Ольга Ивановна, я ужасно страдаю.
– Это я заметила днем дома. Но что с вами? Ведь ваши отношения к Наде поправились…
– О! Не говорите мне о ней! У меня с нею все покончено! И если я в чем вижу милость Бога ко мне, то это в том, что возле меня вы.
Они сидели в густо увитой со всех сторон зеленью беседке.
– Что вы говорите? – прошептала она.
– Правду, только правду…
Он схватил ее руку, привлек ее к себе и страстно, приподняв маску, поцеловал в губы.
У несчастной, давно беззаветно привязанной к нему девушки закружилась голова.
Тут была и жалость, и дружба, и страсть.
– Я полюбил вас с первого взгляда… – нашептывал ей граф Петр Васильевич. – И это вечное, вечное молчание! Вечная невозможность высказаться! Ну, хоть сегодня, Оля, когда я понял свое несчастье и весь свой позор, сжалься, позволь мне прийти в отведенную тебе комнату по окончании бала и отвести с тобою душу. Нам тогда никто не помешает.
– Хорошо… Я не запру своей двери… Моя комната здесь по коридору, вторая дверь…
– А нам с женой отвели наверху… Я благословляю фантазию тестя, который настоял, чтобы мы ночевали у него, а завтра присутствовали на интимном завтраке. Сначала я не понимал, зачем он этого во что бы то ни стало желает, а теперь я не хочу и доискиваться причины… Я вследствие этого буду счастлив.
Прошло еще четверть часа.
Вдруг в дверях залы появилась графиня Надежда Корнильевна. На ее шее ярко сверкал бриллиантовый медальон в виде сердца. Граф Петр Васильевич взглянул и бросился к ней, как безумный.
– Что это значит? – спросил ошеломленный граф Стоцкий.
– Понять не могу! – отвечала Матильда Францовна.
– Значит, и ночное свиданье голубков не состоится?
– Это-то ничего! – отвечала Руга, вместе с графом Сигизмундом Владиславовичем подслушивавшая разговор в беседке. – Приманка посажена, и вся разница в том, что вместо одной рыбки попадется другая…
– Я не понимаю…
– Ускользнул молодой – попадет к ней старик, он на это и рассчитывал, устраивая праздник на два дня…
– А-а…
В двенадцать часов гости Корнилия Потаповича все съехались, и бал оживился еще более.
Затем в одной из зал взвился занавес, и за ним открылась прелестная живая картина «Шалости амура».
В ней Матильда Руга не пощадила никого и ничего, лишь бы угодить вкусам старика Алфимова.
Старый банкир был в неописанном восторге.
В картине было много такого, что побудило графиню ускользнуть из залы в другие комнаты.
– Мне и самому это противно… – гадливо сказал, провожая ее, граф Петр Васильевич. – Один миг с тобою, или эта мерзость!.. Но это скоро, вероятно, кончится.
Возвращаясь в зал, он встретил Ольгу Ивановну, которая тоже спешила уйти.
– Как тянется вечер… – заметила она ему.
– О, я тоже не дождусь конца, мне предстоят дивные мгновенья! – отвечал он. – Я теперь так счастлив…
«Это я ему дала такое счастье!» – думала девушка с радостным трепетом.