XVII. Злой дух
Был прекрасный июльский день.
На террасе роскошной дачи графа Петра Васильевича Вельского сидела Ольга Николаевна Хлебникова с книжкой в руках, задумчиво склоня на перила свою прекрасную головку.
– Как счастлива была бы я на ее месте! – прошептала она с глубоким вздохом.
Мечты ее были прерваны появлением графа Стоцкого.
– Здравствуйте… Неужели я приехал слишком рано, чтобы поздравить новорожденную?
– Конечно, здесь день начинается только часа в два…
– А вы привыкли вставать рано и в это время, разумеется, скучаете?
– Нет, я в это время читаю. Граф так любезен, что сам выбирает для меня книги.
– А что вы читаете теперь? Можно полюбопытствовать?
– Это английский переводной роман, в котором рассказывается история одной женщины, которая не любила своего мужа и довела его до того, что он привязался к другой и женился на ней, а сама она вышла замуж за другого.
– Молодец, граф… Назидательно.
– Что вы хотите этим сказать?
– Вещь очень простая, которую вы и сами знаете очень хорошо… Графиня не любит мужа – он не такой дурак, чтобы этого не видеть, и кончится тем, что полюбит вас.
– Перестаньте, Сигизмунд Владиславович! Ни любить, ни полюбить он меня не может – он любит графиню. Но добр он ко мне беспредельно. Вчера, например, он подарил мне целый парюр из драгоценных камней и сказал, что я должна принять его уже потому, что ему было бы больно, если бы лучшая подруга его жены была одета хуже ее. И при этом он так был взволнован! Какая нежность, какая чуткость ко всему, что хотя мало-мальски касается графини.
– Да, это правда – он к ней в высшей степени внимателен, бедняга! Хотя история с парюром мне кажется подозрительной… Вы святая простота… Но она! Скажите, чем объяснить ее холодность? Влюблена она что ли в кого-нибудь?
– Как вам не стыдно! Клянусь вам, что графиня одна из тех женщин, которые способны ради исполнения долга вырвать самое глубокое чувство из своего сердца.
– Вы прелестная идеалистка, Ольга Ивановна, – заметил насмешливо граф Стоцкий. – Вы говорите об этом подвиге графини, как о факте, уже свершившемся.
– Я вас не понимаю!
– К чему вы притворяетесь? Ведь вы очень хорошо знаете, как состоялся этот брак… Корнилий Потапович настоял на нем, хотя и знал, что его дочь глубоко любила другого. И даже отправил этого другого в почетную ссылку. Говорят, он скоро вернется.
– Что же из этого? Если бы это и было так, хотя я не знаю этого… Но я убеждена, что если бы что и было до брака, то после него графиня останется до гроба верна своему мужу…
– Браво, прелестный адвокат… Но как же это вы, закадычная подруга графини, не знаете имени ее избранника?..
– Повторяю вам, не знаю.
– Так уж я вам скажу его. Это доктор Неволин.
– Он просто друг детства.
– Ох уж эти друзья детства! – усмехнулся Сигизмунд Владиславович своей змеящейся улыбкой.
В эту минуту на террасу вошел граф Петр Васильевич.
– Как здоровье Нади? – спросил он у Ольги Ивановны, дружески поздоровавшись с графом Стоцким. – Хотелось бы, чтобы она хоть сегодня была повеселее, но, кажется, мои доброжелатели так восстановили ее против меня, что этому не бывать.
– О, граф! Не виноваты же люди, что про вас ходили такие странные слухи… Но ведь теперь никто ничего дурного не думает.
– Да, да, будем надеяться на лучшее, – перебил граф Вельский. – Однако неужели до сих пор Надя не встала?
– Я пойду потороплю ее… Да и я еще ее не поздравила.
С этими словами Ольга Ивановна ушла с террасы.
– Прелестное существо, – сказал граф Петр Васильевич.
– Ты находишь? – язвительно спросил граф Стоцкий.
– И что за безграничная преданность нам с женой, – продолжал он, не обратив внимания на это замечание. – Она положительно заставила меня додуматься до того, что Надя пожертвовала для меня всем и что ради этого я обязан от многого отречься.
– Что же?.. Если не боишься сделаться всеобщим посмешищем – за чем же дело стало? Ступай хоть в монахи. Но главное в том, есть ли достаточная причина на это решаться?
– Говори яснее.
– Ну, братец, такие вещи легко не говорят.
– А я тебе повторяю, во имя нашей дружбы, говори!..
– Помни, что ты сам этого потребовал! Видишь ли… женщины не то, что мы, – это организации нервные, утонченные, способные питать чувство одним воображением и все-таки сохранять это чувство целые годы. Графиня тебя не любит, да едва ли когда-нибудь и привяжется к тебе, потому что она прежде любила…
– Я убью этого проклятого… – проскрежетал граф, бледнея.
– Ты не так меня понял! – проговорил граф Стоцкий, сам испугавшись последствий своих слов. – Я не говорю, что графиня любит и теперь… Я только хотел тебе посоветовать не становиться в глазах света смешным, пока ты не убедишься, что…
Он не договорил, так как на террасу снова вышла Ольга Ивановна.
– Графиня сейчас выходит в столовую, – сказала она Петру Васильевичу.
Тот, мрачно сверкая глазами, порывисто пошел в дом.
Тяжелые, резкие шаги его затихли только на ковре гостиной, к которой примыкала столовая.
В столовой было пусто.
Он прошел далее несколько комнат и незаметно очутился у будуара графини.
Подойдя к нему, он вдруг остановился.
До его слуха долетел какой-то странный, порывистый шепот. Шепот этот раздавался из будуара, отделенного от приемной графини, в которой он находился, только спущенной портьерой. Он прислушался.
– Дорогая моя… Незабвенная! – с глубоким чувством говорила графиня. – Бог свидетель, как тяжела моя судьба, но среди величайшего горя я останусь верна клятве, которую дала тебе, как и клятве, данной мною перед алтарем… Мне стоит посмотреть на твои дорогие черты, и в душе моей возрождаются новые силы.
Граф не разобрал, говорила ли его жена «дорогая», «незабвенная» или же «дорогой», «незабвенный», то есть относились ли эти эпитеты к мужчине или к женщине.
Он не выдержал.
Осторожно отмахнув портьеру, он прошел в будуар.
Графиня Надежда Корнильевна стояла спиной к нему на коленях перед киотом с образами, и держала в руке чей-то портрет.
Граф Петр Васильевич также беззвучно подкрался к ней по толстому ковру и быстро перегнувшись через ее плечо, увидел, что это был миниатюрный портрет ее матери.
– Да! Только бы, Ты поддержал меня, Господь мой! – продолжала графиня, не замечая мужа. – Только бы Ты просветил его разум и открыл ему, как сам он глубоко несчастлив в своем ослеплении. А я… я, забывая себя, стану исполнять долг свой и дам ему все то счастье, какое может дать страстно любящая жена.
– Аминь! – проговорил граф.
Быстро обернувшись и вскочив с колен, графиня увидела, что на глазах ее мужа блестели слезы.
– Ты… Здесь… И именно в эту минуту! – проговорила она растерянно.
– За все сокровища мира не отдал бы я этой минуты! – воскликнул он. – Она не изгладится из души моей во всю мою жизнь. Прости, прости меня, Надя! Клянусь тебе!..
– Полно, Петя, не клянись! Возблагодарим Бога и за то, что ок просветил тебя… Что ты сознал свои заблуждения… Лучшего счастия я не могла бы для себя сегодня пожелать!
– Хорошо… Клясться я не стану… Но вот медальон… Он имеет форму сердца… Он открывается… Пусть он будет символом, что мое сердце всецело принадлежит тебе и всегда будет для тебя открыто… Верь мне, что из любви к тебе я готов на все лучшее, и что каждый раз, когда меня станет соблазнять что-либо дурное, мысль об этой минуте и об этом медальоне-символе и надежда хоть когда-нибудь добиться твоей любви станет воздерживать меня.
С этими словами он надел ей на шею медальон на золотой цепочке в виде сердца, осыпанного бриллиантами.
Надежда Корнильевна взяла обеими руками его голову и поцеловала его в лоб.
На лице графа Вельского отразилось испытываемое им блаженство от столь редкой искренней ласки его жены.
– Зачем он так поспешил? – сказала между тем как бы про себя Ольга Ивановна. – Графиня, может быть, еще не вышла в столовую.
– Как же не спешить влюбленному мужу к холодной, как мрамор, жене, – с явною насмешкою сказал граф Стоцкий, держа в руке сорванный им цветок.
– Поверьте, граф, что все уладится между ними, и в конце концов они будут любить друг друга и жить счастливо. Я, по крайней мере, приложу все силы мои для этого и употреблю все свое влияние на Надю.
– Ну, тогда, конечно, счастье их обеспечено, – снова ядовито усмехнулся Сигизмунд Владиславович.
В это время на террасу из сада вошел приехавший из города Корнилий Потапович Алфимов.
Он подозрительным, ревнивым взглядом окинул беседующую парочку.
– Где же Надя? – сказал он, здороваясь со Стоцким и Хлебниковой.
– Она с мужем в столовой… Я сейчас скажу им, что вы приехали.
Ольга Ивановна ушла в комнаты.
Корнилий Потапович и Сигизмунд Владиславович остались одни.
– Однако вы сильно, как я вижу, приударяете за Ольгой Ивановной, – сказал старик, ударяя по плечу графа.
– Я? – воззрился на него тот недоумевающим взглядом.
– Ну, конечно, вы… О чем вы тут с ней ворковали?
– Ошибаетесь, Корнилий Потапович, этот кусочек не для меня… Его, кажется, готовит себе ваш зятек…
– Что! Граф Петр?..
– Да, кажется, надо же ему утешиться от все возрастающей холодности его жены…
– Ну, этому не бывать, – сверкнул Алфимов глазами из-под очков.
– Вы что же хотите, чтобы он жил аскетом и был бы верен недоступной богине – своей жене? Ведь он моложе вас… У него кипит кровь и бьется сердце.
– Кто сказал вам, что у меня не кипит она?
– Все же не так.
– Как знать… Эта девушка производит на меня одуряющее впечатление… Вам я признаюсь, так как хочу просить вашего содействия, если только вы сами…
– Будьте покойны насчет этого… Она не в моем вкусе… Слишком серьезна и идеальна…
– Вы часто бываете здесь, подготовьте ее исподволь к моему объяснению… Я хочу предложить ей руку и сердце.
– Вы?
– Да, я… Чему же вы удивляетесь?
– Я подумал, как вы, считающийся финансовым гением, способны на такую невыгодную сделку…
– Что вы этим хотите сказать?
– Да то, что вы сразу набиваете цену на товар, который можно приобрести дешевле… Граф Вельский оказывается практичнее вас. Он начал с дешевенького, но блестящего парюра…
– Но она честная девушка, да и отец ее…
– И вы верите, при вашем знании жизни, в добродетель современных девушек и неподкупность нынешних отцов? Хлебников, ваш управляющий, и должен молчать, если не захочет потерять место… Вы возьмите ее в дом под видом присмотра за хозяйством. Вот и все.
– Конечно, – после некоторого раздумья сказал Корнилий Потапович, – так было бы удобнее, но…
– Какое там «но».
– Я думаю, что она на это не пойдет…
– Предоставьте это мне и Матильде Францовне.
– Матильде?
– Да, не бойтесь… Ревность не входит в число ее многих пороков, которые в ней кажутся добродетелями. При моем содействии, она, как женщина, уладит все по вашему желанию.
Развитию подробностей этого гнусного плана помешали вышедшие на террасу граф и графиня Вельские и Ольга Ивановна. Муж и жена оба весело улыбались.
– Однако у них, кажется, на самом деле начинается «совет да любовь», – злобно проворчал граф Сигизмунд Владиславович.