XII. После свадьбы
Григорий Александрович Кирхоф был прав, заметив, что графу Стоцкому не желательно потерять не «его», а «ее», то есть не графа Петра Васильевича Вельского, а графиню Надежду Корнильевну.
Последняя стала графиней недавно.
Медовый месяц молодых только что подходил к концу.
О выдающейся по роскоши и блеску свадьбе молодого графа Вельского с дочерью банкира Надеждой Корнильевной Алфимовой продолжал еще говорить великосветский Петербург.
Молодые после венца не последовали установившейся моде отправляться в путешествие, а напротив, по окончании венчания в церкви пажеского корпуса, начавшегося в семь часов вечера, широко распахнули двери своего великолепного двухэтажного дома-особняка на Сергиевской, убранство которого, с великолепным зимним садом, освещенным, как и весь дом, причудливыми электрическими лампочками, напоминало страницу из сказок Шехерезады.
Многолюдный бал, роскошный буфет с серебряными боченками шампанского, окруженными серебряными миниатюрными, сделанными в русском вкусе ковшами, залы, переполненные тропическими растениями в цвету, букеты цветов, привезенных прямо из Ниццы, раздававшиеся в виде сюрприза дамам, великолепный оркестр и даже вначале концертное отделение с выдающимися петербургскими артистами – все делало этот праздник исключительным даже для избалованного в этом отношении Петербурга и долго не могло заставить забыть о нем присутствующих.
Все было весело и оживленно, и лишь небольшим облачком этого светлого пира являлось личико новобрачной, подернутое дымкой грусти.
Мы говорим небольшим, потому что большинство присутствовавших объясняло это выражение лица Надежды Корнильевны понятным смущением невесты в день свадьбы.
Немногие угадывали, какую приносило это молодое существо жертву клятве, данной ею у постели ее умирающей матери.
К числу этих немногих принадлежали знакомые нам Масловы, Ястребовы и граф Сигизмунд Владиславович Стоцкий…
Последний, впрочем, знал только одно, что Надежда Корнильевна не любит своего мужа и обвенчалась с ним по принуждению отца.
На этом он строил свои планы.
Предприняв вместе с Матильдой Руга, тоже присутствовавшей на балу и даже исполнявшей два номера в концертном отделении, поход на состояние графа Вельского, стараясь для этого излечить графа Петра Васильевича от любви к Надежде Корнильевне, онтпонял, что сам и незаметно для самого себя влюбился в Алфимову с тою роковою последней вспышкою страсти пожившего и уже немолодого человека, которая туманит ум и может заставить человека решиться на все, включая и преступление.
Холодность Надежды Корнильевны, скажем более, почти брезгливость относительно его, не уменьшали этой страсти, не уязвляли даже его самолюбия, чрезвычайно чувствительного в других случаях, но напротив, все более и более, все сильнее и сильнее тянули его к молодой девушке, будущей графине Вельской.
Он зачастую забывал свой главный план относительно капиталов графа, и любовь последнего к невесте возбуждала в Сигизмунде Владиславовиче не опасение за будущее, а ревнивое чувство настоящего.
Граф Стоцкий бесился, стыдился самого себя за такое мальчишеское увлечение, а между тем ничего не мог поделать с собою.
Еще не видя Надежду Корнильевну, он давал себе слово не поддаваться ее обаянию, здраво рассуждая, что из этого чувства не может быть ничего, кроме его собственного унижения и даже, быть может, несчастия, но при первом свидании с предметом своей любви все эти рассуждения разбивались в прах и он снова страдал, мучился и старался безуспешно вызвать в ней хотя малейшее к себе расположение.
Это состояние его сердца в связи с постоянным «дамокловым мечом», висевшим над ним в виде Григория Александровича Кирхофа, делали его жизнь, пожалуй, не лучше избегаемой им каторги.
Недаром он, выйдя из квартиры бывшего своего сообщника после описанной нами беседы с ним и садясь в щегольскую коляску, подумал: «Опять та же каторга!»
Прохожие, видя изящно одетого, солидного барина, удобно развалившегося на подушках шикарного экипажа, думали, вероятно: «Вот счастливец». Если бы они знали, что на душе этого счастливца и многих ему подобных, катающихся на рысаках по улицам Петербурга, целый ад мук и тревог, они не пожелали бы ни этой одежды, ни этого экипажа злому своему лиходею.
– На Сергиевскую! – крикнул граф Сигизмунд Владиславович кучеру.
Тот, ловко подобрав вожжи, тронул лошадей.
Они помчались крупной рысью.
Графиня Надежда Корнильевна Вельская сидела с работой в руках в угловой гостиной, когда по ковру вдруг раздались чуть слышные шаги.
Она подняла голову.
Перед нею стоял граф Стоцкий.
– Вашего супруга нет дома, графиня?
– Вам, вероятно, это уже сообщили слуги, – ответила она с презрительной холодностью.
– Да, графиня, но непреоборимое желание увидеть вас одну и сказать вам все то, что я перечувствовал с тех пор, как увидел вас впервые, придало мне смелость явиться сюда. Вы несчастны, графиня, – продолжал он, садясь возле нее и как бы не замечая, что она смотрит на него строго и вопросительно. – Вы не любите вашего мужа и ломаете себя, чтобы казаться любящей женой.
– Милостивый государь, какое право вы имеете говорить мне все это?
– Право глубокого и искреннего чувства.
– Вы – друг моего мужа.
– Ваш муж не достоин вас.
– Чего же вы, наконец, хотите?.. – воскликнула она, гневно вставая с кресла.
– Ваш муж сегодня вечером приглашен к князю Инкову, там будет большая игра… Позвольте мне явиться сюда, – начал он, тоже вставая с кресла.
– Презренный, низкий человек, – смерила его с головы до ног пылающим взглядом оскорбленной женщины графиня. – Я сегодня же все расскажу моему мужу…
– Если вам угодно… Только посмотрим, кому из нас он больше поверит… Кроме того, графиня, предупреждаю вас, будет время – и оно уже недалеко – что я потребую от вас того, о чем прошу сегодня, как милости. Ваш муж проиграл все свое состояние… Ваше богатство и даже богатство вашего отца не покроют его долгов…
– Здравствуй, Сигизмунд… – раздался сзади него голос вошедшего графа Вельского.
– Здравствуй! – ничуть не смущаясь, сказал граф Стоцкий, в то время как графиня быстро вышла из гостиной. – Что ты сегодня такой сияющий?
– Еще бы… Чуть не первый раз в жизни выиграл…
– Да что ты… Днем?
– На бирже, друг, на бирже… Десять тысяч рублей… Сегодня они мне пригодятся у Инкова.
– Господи, как я рад!.. – казалось, с неподдельною искренностью воскликнул Сигизмунд Владиславович, с чувством пожимая руку графа Петра Васильевича.
– О, Сигизмунд, друг, как ты, стоит миллионы!
– Надеюсь, что ты имел случай убедиться в моей преданности. А впрочем, клевета может разъединить даже таких друзей… – меланхолически добавил он.
– Клевета. Да кто же станет клеветать мне на тебя?..
– Мало ли кто… Например, я знаю, что жена твоя ненавидит меня… Я все боюсь, что именно она внушит тебе недоверие ко мне. Женщины гораздо умнее и сильнее нас нравственно. Она и сегодня так оскорбила меня своим приемом, что я решил не бывать у тебя в доме.
– Полно, Сигизмунд, у женщин всегда есть свои неискоренямые предубеждения. Жена считает тебя моим соблазнителем… Но не лишаться же мне ради этого твоей дружбы.
– Я всегда останусь твоим другом. Но эти постоянные наущения против меня…
– Ну, этому никогда не бывать, что бы она ни выдумывала, – проговорил граф Вельский.
– Благодарю, благодарю тебя, мой друг! – с чувством пожал Сигизмунд Владиславович руку графа Петра Васильевича, – А теперь скажу, зачем я к тебе приехал… Я тоже собираюсь к князю Инкову, вчера получил приглашение и, знаешь, быть между этими людьми и…
– Не иметь денег? Тебе нужно?..
– Да, хоть несколько сотен рублей.
– И отлично, бери половину того, что у меня есть. Станем играть пополам – и выигрыш, и проигрыш общие.
– Отлично… По рукам… Славный ты товарищ.
– Пойдем в кабинет…
Оба друга вышли из гостиной.
Графиня между тем отправилась из гостиной к себе в будуар, где и сидела в немом отчаянии.
«Боже, Боже, – думала она, – чего только не насмотрелась и не наслушалась я за короткое время моего замужества! Мне никогда не думалось, что на свете может быть что-нибудь подобное!.. Но лишь бы мне удалось спасти его!»
Дверь будуара беззвучно отворилась, и горничная доложила, что приехала Ольга Ивановна Хлебникова.
Подруга графини вскоре после проведенного вечера у полковницы Усовой уехала в Отрадное к своим родителям, и несмотря на просьбы Надежды Корнильевны, не была отпущена ими на ее свадьбу.
Иван Александрович сам написал Алфимовым почтительное письмо, в котором уведомлял, что его дочь нездорова и не может пуститься в дорогу.
Будущая графиня была неутешна и каждый день писала письма своей подруге, в которых просила, как только она поправится, приехать погостить к ней, так как она положительно умирает от тоски по ней.
Хлебниковы, видя такую настойчивость, и думая, что с женитьбою молодого графа опасность для Оли миновала, и кроме того, получив сведения, что молодая графиня ведет затворницкую жизнь, решились наконец отправить дочь в Петербург.
– Оля, милая Оля! – бросилась графиня навстречу почтительно остановившейся у двери молодой девушки. – Да что с тобой, разве я все не та же, как и была в Москве и в нашем Дорогом Отрадном?
– Я глубоко тронута, графиня, что вы еще не забыли…
– Что за «вы»? Для тебя я та же Надя…
– Я думаю, что ты очень счастлива, Надя… – после некоторой паузы сказала Хлебникова, садясь по приглашению графини с ней рядом на маленький диванчик. – Я ведь знала, что раньше ты не хотела выходить за него, но теперь, когда ты его узнала ближе – ты, конечно, его любишь…
– Нет, Оля! Я многое знала и предчувствовала моим сердцем, но действительность оказалась хуже предчувствий.
– Значит, ты его не любишь?
– Тебе я могу сказать правду – нет…
– Несчастный, бедный! Да за что же?.. Он молод, хорош, богат…
– Одного нет – чистого сердца… И молод, и хорош, и знатен, и богат, но все это я бы отдала за то, чтобы сердце у него было чистое…
«Да, она говорит правду… – неслось в голове Ольги Ивановны. – Она его не любит… Мне следует его утешить, хотя дав ему ту дружбу, о которой он меня просил».
– Я просила тебя приехать так настойчиво потому, что мне страшно тяжело, – продолжала между тем Надежда Корнильевна с порывом безнадежной тоски. – Я ведь совершенно, совершенно одинока. Исполни мою просьбу, Оля, останься навсегда со мною. Ты будешь поддерживать, ободрять меня…
– Я останусь у тебя, Надя, с радостью, очень долго, сколько ты захочешь, если против этого не будут иметь ничего мои родители и, наконец, твой муж…
– О, он ни в чем мне не отказывает, а твоим родителям я напишу письмо, которое их тронет.
В это время в будуар вошел граф Петр Васильевич.