XII. Последнее свидание. Отъезд
Старая Марфа кряхтела и ворчала, с трудом поспевая за Машей, которая спешила на последнее свидание со своим несчастным женихом.
– Ох, грехи, грехи, – говорила старуха, – и виданное ли дело, чтобы девка сама к жениху шла! Ах ты, Господи! Коли сам узнает, что будет мне, старой? У, бесстыдница! Воротись! Право слово, воротись! Ведь срамота!
– Нянюшка, миленькая, – молящим голосом уговаривала ее Маша, – в последний раз ведь, золотая моя! Уедет он! Одна я останусь. Сама знаешь, что теперь за жизнь у нас.
– Ну, ну, – смягчилась старая нянька. – Бог даст, царь помилует да еще наградит. Нешто правды‑то нет на свете? Есть, ласточка моя, есть! Знаешь ли ты дорогу‑то?
Маша улыбнулась сквозь слезы и проговорила:
– Я у него была раз… когда он болен был.
Они прошли две улочки, и Маша, вскрикнув, ускорила шаги.
– Вот и дом их! Вот и Сидор стоит!
– Постой, постой, коза! Нешто догоню я тебя?
– Он! – воскликнула в это мгновение Маша и быстро побежала по пустынной улице.
Семен Павлович вышел на крылечко поджидать Машу и, увидев ее, не выдержал и сам побежал ей навстречу. Они сошлись и схватились за руки. Маша чуть не бросилась ему на грудь, но старый дворецкий да Марфа стесняли ее. Поэтому она лишь крепко сжала руки Семена Павловича и тихо сказала:
– Как изменился ты!
Он ответил ей нежным пожатием, сказал: «И ты похудела, Маша. Пойдем!» – и они вошли в дом.
Маша едва переступила порог горницы, как тотчас порывисто обняла Брыкова и крепко прижалась к нему.
– Милый, хороший! – страстно проговорила она. – Как я люблю тебя! Как я страдала!
Он крепко поцеловал ее и, посадив на диван, сел рядом с нею и взял в свои ее руки.
– А я? – ответил он. – И тогда, и теперь! Ну, будет, – перебил он себя и заговорил: – Я еду, Маша! Завтра уеду и хотел обо всем договориться с тобой. Прежде всего, – его голос дрогнул, – я тебя, Маша, не связываю. Я попал в несчастье, но ты… ты свободна!..
– Сеня! – с горечью ответила девушка. – Да разве я не люблю тебя?… Нет, нет, – порывисто произнесла она, – пока ты вправду не умер, я – твоя! Лучше в монастырь, чем за другого!.. – И она тяжело перевела дух и улыбнулась сквозь слезы.
Семен Павлович страстно обнял ее, и его лицо повеселело.
– Ну, теперь, – сказал он, – мне ничего не страшно. Не за себя я хлопотать поеду, а за наше счастье. – Он встал, прошелся по горнице, сел и снова сказал: – Ну, так поговорим теперь о деле. Мучают тебя?
– Очень. Отец грозит проклятием, а он все ездит с подарками и… – Маша вздрогнула, – все руки целует…
– Гадина! – воскликнул Семен Павлович.
– Они хотят меня в Брыково везти и там будут мучить!
Брыков тяжело перевел дух.
Маша тихо взяла его за руку и промолвила:
– Но ты не бойся! Я – сильная! Я не поддамся им! А если уж очень худо будет, то убегу… к тебе!..
Брыков молча кивнул головой.
– Что они могут сделать? – продолжала Маша. – Только приставать! Я отмолчусь от них. Жечь? Убить? Ведь этого не сделают.
Брыков тяжело перевел дух.
– Да, да, понятно, – заговорил он, – но как тяжело мне, Маша, оставлять здесь тебя одну!.. Пиши мне! У меня здесь лучшие друзья. Вот хоть Ермолин. Я скажу ему, и через него у нас будет связь. Все ему пиши, а он перешлет. И еще вот что: если тебе станет очень плохо, беги к нему. Он тебя ко мне переправит. Не бойся его!..
Маша кивала головою на его слова и не могла сдержать слезы, неудержимо катившиеся из глаз. Ах, то ли она ожидала от судьбы! И вот чем заменила действительность ее светлые грезы!
Семен Павлович тихо обнял ее и нежно заговорил:
– Маша! Сердце мое, не плачь! Не надрывай души! Мне так тяжко, так тяжко!
– Прости, милый, но я… но мне… – И она неудержимо разрыдалась.
Брыков торопливо подал ей воды и стал нежно утешать ее.
Эх, перемелется и мука будет! Они еще молоды! Счастье все впереди, перед ними. Не может быть, чтобы долго могла удержаться такая нелепость, какая случилась с ним. Царь и умен, и добр, и справедлив; правда выйдет наружу, и они еще посмеются.
– Не плачь, Маша! Не плачь, мое сердце! Смотри, пройдет два – три года, и мы сами посмеемся над этой историей.
Девушка немного успокоилась и улыбнулась жениху. Он снова обнял ее, она прижалась щекою к его щеке и они начали опять говорить о своих чувствах. Время летело, и они не замечали его. Свечка оплыла и едва мерцала под огромным нагаром, за дверями нетерпеливо ворчала Марфа; но молодые люди ничего не замечали и говорили без умолку, пока, наконец, Марфа сердито не окликнула своей питомицы. Тогда они очнулись, как от сна.
Наступило расставание. Они обнимались, клялись друг другу и обнимались снова.
– Я провожу тебя! – сказал Семен Павлович.
– Проводи!
Он прошел с нею по всем пустынным улицам и, наконец, расстался.
Маша заплакала, и Марфа не могла утешить ее, а Семен Павлович шел назад, не замечая дороги, и думал: что ждет его, ее? Ему всюду грозит опасность, и его брат, его враг, дремать не станет! Увидеть царя! Но пока доберешься до царя – всего натерпишься… А с Машей? Брыкову представлялись картины той нравственной пытки, которая ожидала ее. Постоянные попреки отца. О, он знает, что это за старик! Ему бы только деньги и деньги. Про него весь приход рассказывает ужасные вещи. Разве у него есть сердце, разве он – отец для дочери? Она для него – ценность, и он не постесняется продать ее. И потом ухаживанья этого негодяя!..
Несчастный Брыков схватился за голову.
Когда он вернулся, Ермолин был уже дома.
– Что это ты какой? – сказал он. – Стыдно тебе. Крепись!
– Какой я?
– Да краше в гроб кладут.
– Я уже и похоронен, – усмехнулся Брыков.
– На бумаге. Но на зло всем живи! Виделся?
– Да! Машу хотят увезти в усадьбу и уже там мучить. Вот что, брат: я сказал, чтобы она через тебя писала.
– Ну, понятно!
– И потом вот еще: если ей станет очень тяжко, она прибежит к тебе. Ты укроешь ее, а потом ко мне, в Петербург, если я там буду.
– Ладно! Ну, а теперь я говорить буду! – сказал Ермолин. – Вот, во – первых, тебе тысяча рублей! – И он поставил на стол шкатулку. – Брось, не благодари. Это – дело товарищеское. Надо будет, еще дадим! Это раз. А потом: ведь ты – мертвец по бумагам и тебе, пожалуй, и подорожной не дадут. Так вот, – и он положил на стол бумагу, – ты – мой дворовый. Не сердись, братец! У меня один музыкант есть, так это – его подорожная.
– Не думал я в крепостных числиться, ну да ничего не поделаешь тут! Спасибо тебе! – И Семен Павлович крепко поцеловался с Ермолиным.
На другое утро он выехал на почтовых вместе в неразлучным Сидором.
– Пусть меня в беглых считают, – решительно сказал Сидор, – авось Митрий Власьевич не погонится!
Их провожала целая кавалькада офицеров.
– Стой! – крикнул Ермолин, когда выехали за заставу. – Здесь отвальную устроим!
Семен Павлович вышел из коляски, офицеры спешились, и на лужайке, у дороги, появились вина и закуски.
– Пей, Сеня! – говорили бывшие его товарищи, чокаясь с ним. – Дай Бог тебе удачи!.. Возвращайся, да за свадьбу!.. Насоли своему братцу!
Брыков был растроган этим общим сочувствием.
– Спасибо, друзья! – отвечал он со слезами в голосе и обнимался с каждым.
Уже солнце поднялось на полдень, когда друзья допили последнее вино и Брыков снова сел в коляску.
– Ну, давай Бог удачи! Пиши! Кланяйся Башилову! – раздавались возгласы.
– Эй, вы, соколы! – закричал подвыпивший ямщик, и кони рванулись с места.
Офицеры еще постояли на дороге, махая шапками вслед уносившейся коляске, а потом сели на коней и медленно вернулись в Москву, говоря о Брыкове и о риске его предприятия.