Цитаты из книги Проклятая часть

Америка рассчитала, что раздаривать богатства бедным стра­нам обойдется в конечном счете дешевле, чем расточать их <<Яростными» (во­ енными) способами; такие дары - не азартный потлач, не торжественная жертва, а проявление общей тенденции современной истории к отказу от су­веренносrи; просто эта тенденция может осуществляться по-разному - как жестко-коммунисrическими, так и мягко-либеральными средствами:

<...>если у истории есть какая-либо цель, ею не может быrь суверенность, она вообще не может иметь ничего общего с этой целью - только агличатъся аг нее <...>. По всей видимосrи, цель, к кагорой мы движемся, увлекаемые силой тяжести,словно вода,- это человечество без различий.

«Бедный миром» зверь не может посгичь мир как таковой, он всецело поглощен конкретным раздражителем (пищей, врагом и т. д.), который временно выводит его из равновесия. Его типичное состояние перед лицом мира - либо завороженность, фасцинация, о которой размышлял в 30-е годы Роже Кайуа, либо тупое оцепенение; вспомним «апатичный взгляд» зверя-победителя у Батая. По словам Агамбена, « животное не от­крывается в мир, как Dasein, а экстатически влечется вовне себя, в выстав­ленность, глубоко потрясающую все его существо

Человек - это животное, которое «стесняется» смерти и половых сношений» (нас. изд., с. 523).

В частности, человек «стесняется» смерти, которую он причиняет самим животным. Говоря о доисторических наскальных рисунках в пещере Ласка (подробно он писал о них в книге «Ласка, или Рождение искусства», 1955), Батай предполагает, что изображения животных на них имели не утилитар­но-магическое назначение  (обеспечить успех будущей охоты), а религиоз­но-искупительное - примириться со зверем, с имманентными силами при­ роды, против которых восстает своевольная сила человека.

Иными сло­ вами, в роли ГосподШiа и Раба выступаюr не два разных существа, а два начала в одном и том же существе - собственно человеческое и животное. Зверь не просто начш~ает эксплуатироваться людьми как объект охоты или домашний скот; он интериоризируется как необходимая, но запретная, «про­ клятая» часть самого человека. А стало бьпъ, зверь нечто большее, чем вещь, предмет хозяйственной деятельности людей, - он их отверженный брат, словно библейский Исав по отношению к Исааку:

<...>зверь- непросrовещь,ондлянаснезамкнуrо-непрошщаем.Взвередля меня разверзается влекущая и родсrвенная мне глубина. В некотором смысле я знаю Э'1)' глубину - она во мне самом. А вместе с тем она и дальше всего от меня скрыга, это в полном смысле слова <<Глубина», то есгь именно то, -чтомне не дается. Но это также и поэзия... В той мере, в какой я моrу видеть в звере также и вешь (когда его поедаю - по-своему, не так, как зверь зверя, - или же заставляю себе служить, или же изучаю как научный объект), его абсурд­ ность оказывается столь же куцей (столь же недалекой), как и абсурдность камней и воздуха, однако зверь не всегда сводим и никогда не сводим впол­ не к той низшей реальности, какую мы приписьmаем вещам. Сокровенный свет, теплящийся в нас, продолжается и во мраке животного мира чем-то неуловимо сладостным, таинственным и болезненным 

По своей сути любовь повышает склонность одного человека к другому до такого напряжения, когда лишиться обладания другим или утратить его любовь — все это переживается не менее тяжело, чем угроза смерти. Оттого в основе любви — желание жить в тревоге, в присутствии столь ценного предмета, что сердце замирает при мысли его утратить. Лихорадка чувств — это не желание умереть. Так же и любовь — это не желание утратить, но желание жить в страхе возможной утраты, когда любимый человек держит влюбленного на краю пропасти; только такой ценой мы можем доказать любимому яростную силу восхищения.

В принципе мужчина точно так же может быть предметом желания для женщины, как и женщина для мужчины. Тем не менее исходным процессом сексуальной жизни чаще всего является поиск мужчиной женщины. Мужчинам принадлежит инициатива, а женщины обладают властью провоцировать желание мужчин. Было бы неправомерно утверждать, что женщины красивее или желаннее мужчин. Но того соединения, которого мужчины достигают, преследуя их, они пытаются добиться, возбуждая желание своим пассивным поведением. Женщины не более желанны, но они предлагают себя желанию. Они предлагают себя как предмет агрессивного желания мужчин. Не в каждой женщине потенциально присутствует проститутка, но проституция является следствием женского поведения. В зависимости от своей привлекательности женщина служит мишенью мужских желаний. Если только она не уклоняется от них полностью, решительно избирая целомудрие, то, в принципе, вопрос лишь в том, какой ценой, при каких условиях она уступит. Когда же эти условия выполнены, она всегда отдается как объект. Проституция в собственном смысле слова прибавляет к этому лишь практику купли-продажи. Своими заботами о наряде, о красоте, которую наряд должен подчеркивать, женщина сама признает себя объектом, который она непрестанно предлагает вниманию мужчин. А обнажаясь, она опять-таки являет собой предмет желания мужчины, предмет отличный от других, индивидуально предлагаемый для оценки.

Оргия, война и жертвоприношение происходят из одного источника: он связан с существованием запретов, противостоящих свободе смертоносной или же сексуальной ярости. Эти запреты неизбежно предопределили собой взрывной характер трансгрессии. Это не значит, что к оргии - или к войне, или к жертвоприношению - никогда не прибегали для достижения каких-то реальных или иллюзорных результатов. Но в этом случае имело место вторичное и неизбежное включение безумной ярости в механизмы человеческого мира, организуемого трудом.

Плетора половых органов приводит в неистовое действие такие механизмы, которые чужды обычному порядку человеческого поведения. От прилива крови рушится равновесие, на котором была основана жизнь. Человеком внезапно овладевает бешенство. Это бешенство для нас привычно, но легко представить себе удивление того, кто, еще не будучи с нею знаком, с помощью какой-то уловки незаметно подглядел любовное исступление женщины, поражавшей его своим высоким достоинством. В этом исступлении он увидел бы болезнь, вроде собачьего бешенства. Словно какая-то бешеная сука вдруг оказалась на месте той, что с таким достоинством принимала... Болезнь — это даже самое малое, что можно сказать. В такой момент человеческая личность мертва. В такой момент ее смерть и освобождает место для суки, которая пользуется молчанием, отсутствием умершей. Сука наслаждается этим молчанием и отсутствием — и кричит от наслаждения. Возвращение личности охладило бы ее, положив конец сладострастию, в котором она забывается. Это неистовство не всегда обладает той яростью, что подразумевается моим образом. Тем не менее ярость значительна в качестве первичной оппозиции.