Цитаты из книги Проклятая часть

Французский путешествешшк, посетивший Марок­ ко незадолго до завоевания, сообщает, что присутствовал при следующей сцене: юный танцовщик из секты фанатиков прибли­жался к старику, неподвижно державшему кинжал острием впе­ ред; в трансе он надавливал обнаже1mым торсом на острие, и лез­ вие медленно входило в сердце... Умерщвление царей, в древнос­ ти, видимо, бывшее довольно частьхм явлением, в какой-то мере может рассматриваться как обычай, близкий к самоубийству. Царь <...>сам входил в гробницу, где согласно традиции его должны были замуровать. 

Предпосылкой этого углубления является некоторый отход от чересчур ужасной действительности - хотя бы постепенньIЙ. Сол­ даты убивали ради победы. У жреца, предававшего смерти своего ближнего, не было этого оправдания - только желание углубить­ ся. Так он становился сообщником жизни в ее наиболее ужасном проявлешш, жизни, требовавшей пройти через все круги ада, что­ бы достичь славы. Поразительно, что подобный обычай был рас­ пространен почти повсеместно, но это несомненно так. Еще и сего­ дня в самых цивилизованных городах приносят жертвы. По край­ ней мере, символические. Богочеловека предают смерти, едят его плоть, пьют его кровь. Смягченный и почти сведенньIЙ на нет ха­ рактер этой практики нисколько не умаляет ее значения. Одновре­ менно проявляется ее универсальный характер; дошедшая до на­ ших дней, она тем не менее настолько неприемлема, что, даже следуя ей, от нее надо бежать

Запах разлаrающихся тел - непереносимый, тяжелый, сладковатый, оттал­ кивающий, проникал в нас, словно какая-то липкая масса. После больших сражений он с такой силой растекался по равнинам, что даже самые голод­ ные забывали о еде. Нередко приходилось видеть, как группки героичес­ ких бойцов, отделенные от остальных пылью сражения, в течение многих дней цеплялись за какой-нибудь окоп или цепочку воронок, как потерпев­ шие кораблекрушение цепляются во время бури за изломанный рангоут. Между ними уже водрузила свое знамя всесильная Смерть. Простиравиш­ еся перед ними поля были покрьпы телами людей, скошенных их пулями. Трупы их товарищей лежали рядом, вперемешку с ними, с печатью смер­ ти на веках. Эти ввалившиеся лица напоминали ужасающий реализм ста­ ринных изображений Распятого. Героические бойцы, почти падавише от истощения, сидели на корточках посреди зловония, которое становилось невьmосимым всякий раз, как стальная буря вновь поднимала мертвых на жуткий танец, подбрасывая в воздух разлаrающиеся тела. К чему засьшать клочья мяса песком и известкой? К чему прятать их под кусками брезен­ та, чтобы не видеть почерневших вздувшихся лиц? Поистине, их было слишком много! Заступ то и дело натыкался на человеческие останки. Могилы раскрывали все свои тайны, столь чудовищные, что по сравнению с ними все видения ада уже ничего не значили. Волосы клочьями отстава­ ли от голов, словно опадающие с деревьев осенние листья. Гнилые тела приобретали зеленоватый оттенок тухлой рыбы по ночам и просвечивали сквозь лохмотья мундиров. Нога, наступившая на них, оставляла за собой светящиеся следы. Другие, иссохшие как окаменелые мумии, медленно рассьmались в прах. Были и такие, у которых мясо слезало с костей крас­ новато-коричневым студнем. Душными летними ночами эти распухшие трупы, казалось, пробуждались подобно призракам, и из их ран с шипени­ ем вырывались испарения газа. Но ужаснее всего были копошащиеся чер­ ви <...>. Разве не провели мы четыре дня на дороге среди трупов наших товарищей? Разве не кружился над нами всеми, живыми и мертвыми, один и тот же рой синеватых мух? Может ли в обители Ужаса встретиться что­ нибудь более страшное? Сколь многие из тех, кто уснул навсегда, делили с нами наиш бессонные ночи, нашу фляrу с вином, наш кусок хлеба!.. Когда после всего этого сгорбленные, оборванные солдаты спустя несколько дней возвращались назад, на отдых нескончаемыми серыми колоннами, то даже у самого легкомысленного человека при виде их безмолвного шествия сжималось сердце. «Словно из гроба встали», - шептал случайный прохо­жий своей дочери. 

Эрнест Юнгер

Франклин отказывался ви­деть, что невозможно бесконечно копить, чтобы накопленные день­ги бесконечно приносили доход, - точно так же как свиньям нельзя позволять бесконечно, тысячами плодиться. Можно вообразить кресгьян, изнемогающих в окружении бесчисленных свиней; точ­но так же богатые обитатели Америки ощутили голод, начали хи­реть подле своих громадных капиталов. «Притча о свинье» иллю­стрирует это удивительное заблуждение. Само слово капитал по своему происхождению связано с простейшей разновидностью дви­жимого и производительного богатсrва - со сrадом, сосrоящим из множесrва голов, то есгь capita (слово cheptel, обозначающее сейчас этот вид богатства, само представляет собой народную форму, восходящую к латинскому capitale)

Простейшим способом является праздность. Бездельник не хуже огня уничтожает продукты, необходимые для его существова­ния. Но и рабочий, участвующий в строительстве пирамиды, тоже напрасно уничтожает эти продуктьх: с точки зрения пользы, пирами­да есть памятник ошибке; все равно что выкопать огромную яму, а затем закопать ее и затрамбовать землю. Мы получаем тот же ре­зультат, если поглощаем продуктьх, такие как алкоголь, потребление которого не позволяет нам работать больше - или даже вообще лишает нас на некоторое время способности производить. Празд­ ность, пирамида или алкоголь имеют над производительной деятель­ностью, цехом или хлебом преимущество безвозмездного , беспри­быльного истребления используемых ресурсов; они просто угодны нам, они суть результат нашего выбора, не вызванного необходимостью. 

К тому же оказывается, что дарящий лишь на первый взгляд в проигрыше. Он не только имеет власть над тем, кому преподнесен дар, но последний обязан разрушать эту власть, возвращая дар. Соперничество даже влечет за собой необходимость еще более значительного дара: чтобы отдаритъся, получивший дар должен не только освободиться, но в свою очередь навязать «власть дара» своему сопернику. В определенном смысле подарки возвращаются с лихвой. Таким образом, дар оказывается противоположностью того, чем он казался: дарение - это очевидная потеря, но эта потеря приносит явный выгрыш тому, кто теряет.

Она вновь и вновь освобождает место, не­ обходимое для новорожденных, и мы совсем зря проклинаем ту, оез которой нас не оьио оы.

На самом деле, когда мы проклинаем смерть, мы боимся себя же самих: это наша воля, ее неумолимость заставляет нас дрожать. Мы лжем сами себе, мечтая избегнуть процесса безудержной рос­коши, в котором представляем собой лишь крайнюю форму. Или, может бьпъ, лжем себе только для того, чтобы затем лучше испы­ тать непреклонность этой воли, доведя ее до неумолимой крайно­ сти сознания.

В этом отношении роскошь смерти рассматривается нами таким же образом, что и сексуальность, - сначала как отрицание самих себя, затем, переворачивая все наоборот, как глубинная правда процесса, который представляет собой жизнь.

Ничто не нарушает непрерывности, где даже страх не знаменует собой ничего отчетливого, предшествующего смерти. Даже борьба с соперником остается конвульсивным движением, где из ряда неизбежных ответов на раздражители возникают лишь бесплотные тени бойцов. Повергнув соперника, зверь не сознает его смерти, как человек, выражающий свое торжество особым поведе­нием, - ведь соперник ничем не нарушал непрерывности, и его смерть этой непрерывности не восстанавливает. Непрерывность не находилась под угрозой, просто идентичность желаний двух особей заставила их столкнуться в смертельной схватке. Апатия, которая читается во взгляде зверя после схватки, является знаком того, что его существование, по сути, неотличимо от мира и протекает в нем, как вода среди воды.

План Маршал­ла являет собой гуманную альтернативу военным «истреблениям богатств», не давая им дойти до ядерного самоубийства человечества; однако это безвоз­ мездное расточение есть не свободная, суверенная акция, а вьrnужденный ход в мировом военно-политическом конфликте, оно фактически навязано Соеди­ненным Штатам их соперником Советским Союзом, как единственно возмож­ный несимметричный ответ на его ядерное вооружение. Это лишь суррогат сакрального расточительства, и в американской щедрости Батай усматрива­ ет не больше сакральности, чем в жестоком накопительстве советской индустриализации.