Цитаты из книги Проклятая часть

Не одни только буржуа отно­сят негров к низшей разновидности человечества, менее удалив­шейся, чем белые, от животного мира. Однако на эти непосредственные реакции накладывается дру­гой, вторичный запрет. Первичные запреты, касающиеся рас, бе­зусловно влекут за собой самые бесчеловечные последствия (в пла­не большей или меньшей человечности нет ничего более зверского, чем Освенцим). Для рода человеческого унизительно изыскивать в презрительном отношении к животному началу другого челове­ка повод к более изощренной жестокости - наименее проситель­ной из всех. Однако нелогично с ходу осуждать оценки и поступ­ки, которые определены как бесчеловечные одним лишь более высоким запретом. С низу до верху иерархической лестницы идут одни и те же процессы, животному началу всякий раз, когда оно возникает, стараются поставить преграду. Самый низменный ра­сизм не в состоянии добиться, чтобы в этой неприязни к расам или цивилизациям, которые принято считать низшими, не возникала первичная проблема: для человечества тут речь идет о том, что придает смысл, цену, сакральный характер различию между чело­веком и зверем. Речь идет об оценках, на которых основано каче­ство человечности.

Стало банальностью говорить, что человек - это «падший бог, вспоминающий о небесах», тем не менее это наименее внешнее из всех его определений. Моя жизнь течет посреди огромной Вселен­ной. Это наполняет меня чувством тревожного величия; но стоит мне осознать свое величие, как чувство комизма напоминает мне о моем ничтожестве. Нет ничего более недоступного для зримой божественности ночи, чем этот мир - учетчик труда, который не­ трудящегося обрекает на голод и холод. Мириады звезд, сияющих на небе, не трудятся, не делают ничего, чтобы принуждало их слу­жить; земля же требует от каждого человека тяжких усилий, за­ ставляет его мучиться в бесконечных трудах.

Чувство падения характерно для всех эпох и на все лады излага­ется в мифах о разочаровании. Книга Бытия выразила его со всей резкостью, поведав, что после первородного греха наша земля была проклята. Бог разгневался на свое творение. «В поте лица твоего, - рек он, - будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят». Тяготы человеческого существования скорее унизительны, чем жестоки: что может быгь оскорбительнее, чем наша усталая жадность, приковывающая нас к ничтожнейшим ве­щам и сопровождаемая речами порой резкими, порой иронически­ми, а чаще всего ошеломленными? В своем лукавом существовании мы напоминаем феодальных баронов, потихоньку освобождаю­щихся от бессильного сюзерена. Однако забвение Земли или звезд­ного неба, частью которого мы являемся, более глубоко, нежели забвение повелителя. Вассал не позволяет вмешиваться в свои дела; человек, как правило, вообще ничего не знает об уносящем его мире (так вошь не имеет понятия о том, как бегает нечесаный маль­чик, на котором она угнездилась).

[Зачеркнуто: Сам-то я помню, знаю, как меня уносит, и глубоко удручен беззаботностью других людей, но ничто не может изме­нить природы вещей. Незнание еще больше возрастает, если главенствующим стано­вится принцип пользы. Жадность «безликого большинства» менее капризна, чем жад­ность людей прошлого. Ей неведомы возражения «безликого мень­шинства», которые в ослабленной форме сохранялись у вельможи или короля. На стороне большинства - утилитаристская этика. Даже по поводу наиболее общепринятых ценностей оно, в конце концов, по-прежнему спрашивает: «Для чего это служит?» (оно удовлетворяется расплывчатыми ответами, но для сохранения спокойствия приходится что-то с чем-то путать - технику с бескорыст­ной культурой, удовольствие с необходимым отдыхом). То, что ни для чего не служит, считается низким, лишенным цены; а ведь то, что служит, - это лишь средство. Польза соотносится с приобре­тением, с накоплением продуктов и средств производства; она про­тивостоит непроизводительным тратам. В той мере, в какой чело­век принимает утилитаристскую этику, можно сказать, что небо закрывается для него: он не знает ни поэзии, ни славы, солнце для него - всего лишь источник калорий.]

Чтобы судить о жесте Ницше, следует сначала рассмотреть две фундаментальные позиции, занимаемые теми, кто хочет придать своей жизни ценность, независимую от своих полезных деяний. В традиции христианской религии всегда играло огромную роль стремление оставить место для благодати, независимой от полез­ных деяний. Но оставим в стороне расхождения между Августи­ном, Янсением, Кальвином и особенно Лютером. К отрицани­ям Ницше наиболее близки либертинство и сатанизм. Прежде всего следует напомнить о необходимости запретов, на которых не основана возможность жизни как таковой. Мы знаем,что соблюде­ние запретов, касающихся главным образом половой жизни и смер­ти, составляет отличие человека от животного. Именно ограниче­ния, накладываемые нами на себя, придают нам человеческое до­стоинство, которым мы дорожим превыше всего. Никто не может, не будучи наивным, утверждать, что он был бы собой и обладал бы этим высоким достоинством, если бы не соблюдал тяготеющих над ним запретов: кто мог бы вернуться к звериному поведению? Но, с другой стороны, никто и не мог бы занять суверенную позицию, если бы время от времени не снимал этих запретов, не ставил су­веренный момент своего бытия превыше соблюдаемых и даже чтимых им правил. Древнейшие люди - а вместе с ними и архаи­ческие народы - смутно чувствовали насущную необходимость подобного чередования. Только рационализм наших дней презрел это первобьпное правило, которому нет разумного основания.

О парадоксальном противопоставлении в эротике уродства и красоты впечатляюще писал в своих «Тетрадях» Леонардо да Винчи: Акт совокупления и участвующие в нем члены настолько уродливы, что если бы не красота лиц, украшения участников и их необузданный порыв, то природа погу­била бы род человеческий». Леонардо не замечает, что привлека­тельность прекрасного лица или красивой одежды воздействует по­ стольку, поскольку это прекрасное лицо предвещает скрываемое под одеждой. Вся суть в профанации этого лица, его красоты - сна­чала потаенные женские части тела раскрываются, потом в них погружается мужской орган. Никто не сомневается в уродливости полового акта. Как и смерть при жертвоприношении, уродство соития погружает в состояние тревоги. Но чем больше эта трево­га - в зависимости от силы партнеров, - тем сильнее сознание преодоления пределов, которым предопределяется порыв радости. Как бы разнообразны ни были ситуации в зависимости от вкусов и привычек, но обычно красота (человечность) женщины лишь делает шокирующе ощутимой звериную природу полового акта. Для мужчины нет ничего более удручающего, чем уродливость женщины, на фоне которой не может выделиться уродство органов или самого акта. Красота важна прежде всего тем, что уродство не­возможно осквернить, а именно в осквернении заключается сущ­ность эротики. Человеческое начало, обозначаемое запретом, под­вергается трансгрессии в эротике. Оно подвергается трансгрессии, профанации, осквернению. Чем больше красота, тем сильнее оск­вернение.

В принципе мужчина точно так же может бьпъ предметом же­лания для женщины, как и женщина для мужчины. Тем не менее исходным процессом сексуальной жизни чаще всего является по­иск мужчиной женщины. Мужчинам принадлежит инициатива, а женщины обладают властью провоцировать желание мужчин. Было бы неправомерно утверждать, что женщины красивее или желаннее мужчин. Но того соединения, которого мужчины дости­гают, преследуя их, они пытаются добиться, возбуждая желание своим пассивным поведением. Женщины не более желанны, но они предлагают себя желанию. Они предлагают себя как предмет агрессивного желания мужчин.

Не в каждой женщине потенциально присутствует проститутка, но проституция является следствием женского поведения. В зависи­мости от своей привлекательности женщина служит мишенью муж­ских желаний. Если только она не уклоняется от них полностью, решительно избирая целомудрие, то, в принципе, вопрос лишь в том, какой ценой, при каких условиях она уступит. Когда же эти ус­ловия выполнены, она всегда отдается как объект. Проституция в собственном смысле слова прибавляет к этому лишь практику куп­ли-продажи. Своими заботами о наряде, о красоте, которую наряд должен подчеркивать, женщина сама признает себя объектом, ко­торый она непрестанно предлагает вниманию мужчин. А обнажаясь, она опять-таки являет собой предмет желания мужчины, предмет отличный от других, индивидуально предлагаемый для оценки.

Мари Бонапарт опирается на следующий пассаж из святой Тересы: «Я увидела у него в руках длинное золотое копье, а на его конце было словно огненное острие, и мне казалось, что оно несколько раз погрузилось мне в сердце и пронзило его до самых внутренностей! Когда он его вынимал, казалось, они тоже выступа­ли наружу, и я вся пылала великой любовью к Боrу. Боль была столь велика, что заставляла меня стонать, и все же эта непомерная боль была столь сладостна, что я не могла желать от нее избавления... То была не телесная, но духовная боль, хотя от нее страдало и тело, и даже очень сильно. То была сладостная ласка любви между душой и Богом, и я молю Бога, чтобы он в доброте своей дал испьпать ее любому, кто сочтет, что я лrу». Мари Бонапарт заключает: «Такова знаменитая трансверберация Тересы, с которой я сопоставлю одно признание, которое когда-то сделала мне моя подруга. Она утратила веру, но в возрасте четырнадцати лет пережила сильный мисти­ческий кризис и хотела стать монахиней - и вот она вспоминала, как однажды, стоя на коленях перед алтарем, ощутила такие сверхъес­тественные услады, что подумала, будто в нее снизошел сам Бог. Лишь позже, когда она отдалась мужчине, она узнала, что это боже­ственное нисхождение было сильным половым оргазмом. У цело­мудренной Тересы никогда не было случая сделать подобное сопо­ставление, а между тем оно, как кажется, вполне относится и к ее трансверберации». «Подобные соображения, - комментирует доктор Паршмине, - приводят к утверждению, согласно которому любой мистический опыт представляет собой лишь смещенную сексуаль­ность, а следовательно, невротическое поведение».

Следовало сразу твердо заявить об этой истине - о том, что суждения, наперекор которым шел Сад, имеют под собой почву. Он выступал не столько против глупцов и лицемеров, сколько против порядочных, нормальных людей, в каком-то смысле против всех нас. Он хотел не столько убедить, сколько бросить вызов. И мы не поймем его, если не увидим, что он довел свой вызов до пределов возможного, до той точки, где истина опрокидьmается в свою противоположность. Его вызов не имел бы смысла, ценности и последствий, если бы он не был такой безграничной ложью и если бы критикуемые им позиции не были непоколебимы. Тот «су­веренный человек», которого воображал себе Сад, не только выходит за рамки возможного; мысль о нем никогда более чем на миг не нарушала сон праведника.

Поэтому и следует говорить о нем с точки зрения противополож­ной его собственной - с точки зрения здравого смысла, с точки зре­ния Жюля Жанена; я обращаюсь к встревоженному человеку, чья первая реакция - увидеть в Саде возможного убийцу своей дочери.

Не менее странно место, где говорится о войне. Дерменгем, вероятно, прав, когда подчеркивает, что для Магоме­та великая священная война - это не война мусульманина против неверных, а война самоотречения, которую ему нужно все время вести с самим собой. Он прав также, когда отмечает умеренный характер первых завоеваний ислама, отмеченных очевидной гуман­ностью. Но если речь идет «о войне» в похвалу мусульманам, не следует отделять эту умеренность от их принципов. С их точки зрения, против неверного допустимо всякое насильственное дей­ствие. Первоначально, в Медине, ученики Магомета жили грабежом. «В связи с одним из набегов, - пишет Морис Годефруа Де­момбин, - осуществленного мусульманами в нарушение переми­рия на период доисламских священных месяцев, Коран предписывает мусульманам битву».

Хадис (писаное предание и своего рода кодекс старинного ис­лама) придал завоеванию систематическую организацию. Он ис­ключал ненужные насилия и поборы. Режим, предписываемый по­бежденым, заключавшим соглашение с победителем, должен был быть гуманным, особенно если то были люди Писания (хри­стиане, евреи и зороастрийцы); их всего лишь облагали налогом. Сверх того, хадис призывал бережно относиться к посадкам, де­ревьям, оросительным системам. Но «имам мусульманской общины должен вести джихад (священную войну) против народов, населяющих "землю войны", которая непосредственно граничит с "землей ислама". Военачальники должны убедиться, что эти народы знакомы с учением ислама, но не желают следовать ему; раз так, с ними следует воевать. Поэтому на границах ислама постоянно идет священная война. Между мусульманами и невер­ными никогда не может бьпъ настоящего мира. Таков теоретичес­кий и абсолютный постулат, который не мог устоять перед дей­ствительностью, и пришлось отыскать юридическое средство хила, чтобы обойти его, одновременно подчиняясь ему. Учение допускало, что мусульманские правители могли заключать пере­мирие с неверными самое большее на десять лет, в случае непре­одолимой слабости мусульманского государства и в его интересах. Они вольны расторгать его по своему усмотрению, принося откуп за нарушение клятвы».

Второе, утопи­ческое измерение сказывается, например, в батаевском сопоставлении двух режимов - сталинского и гитлеровского. Многое в них сходно: «культ вождя, однопартийность, роль армии, молодежная организация, отрицание самостоятельного мышления и репрессии»; однако есть и различие, определившее их неодинаковую судьбу: Сталинизм - вовсе не аналог гитлеризма, напротив; это не национал, а им­периал-социализм. Причем «империал» должно пониматься в смысле проти­воположном империализму той или иной нации: это слово берет свое проис­хождение от принципа империи, то есть всемирного государства, которое поло­жит конец современной военно-экономической анархии. Национал-социализм неизбежно должен был потерпеть крах, так как сами его принципы ограни­чивали его распространение одной нацией; не было средств ассимилировать завоеванные страны, присоединять к материнской клетке новые клетки. Напротив, Советский Союз - это рамка, в которую может вписаться любая нация; однажды к нему могла бы присоединиться и Чилийская республика, как это уже сделала Украинская республика.

Иррационалисты хотели бы считать Батая своим если не реальным, то потенциальным союзником. Так, Александр Дугин, последователь эзотерической философии Рене Генона, с удовлетворением отмечает, что «Жорж Батай <...> как выясняется сейчас, был знаком с трудами Генона, внимательно штудировал их». Он умалчивает или просто не знает о том, что, упоминая Генона в не опубликованной при жизни «Истории эротики» (1951), Батай подвергает его уничтожающей критике: «Рене Генон претенциозен, неосмотрителен <...> нужно быть очень наивным, чтобы читать с каким-либо доверием автора, чья самоуверенность столь мало обоснованна». Это обвинение эзотерического философа в «неосмотрительности», в неумении логически аргументировать и проверять свои утверждения очень характерно для позднего Батая-рационалиста.

По словам Мориса Бланшо, мораль Сада «изначально осно­вана на факте абсолютного одиночества. Сад вновь и вновь, в раз­ных формах повторял: по воле природы мы рождаемся одино­кими, между людьми нет никаких отношений. А значит, единствен­ ное правило поведения - предпочитать то, что приятно воздейству­ ет на меня, и ни в грош не ставить любые дурные последствия, ко­ торые мой выбор может иметь для других. Самая сильная боль другого человека всегда значит меньше, чем мое удовольствие. Не важно, если за самое слабое удовольствие мне приходится платить фантастическими количеством злодеяний, ибо наслаждение приятно мне, пребывает во мне, последствия же преступления меня не ка­ саются, остаются вне меня».

При сопричастности (при сообщении) мы позна­ем то, что чувствуем сокровенно: мы непосредственно познаем чужой смех, когда смеемся сами, чужое возбуждение - когда начинаем его разделять. Именно поэтому смех или возбуждение (да даже и зева­ ние) не являются вещами: вообще говоря, мы не можем бьпъ сопри­ частными камню или доске, но можем бьпъ сопричастными наготе жешцины, которую обнимаем. Правда, тот, кого Леви-Брюль назы­ вал «первобытным человеком», мог бьпъ сопричастным и камню, но для него камень и не был вещью - в его глазах он был живым существом, как и он сам. Конечно, Леви-Брюль ошибался, когда связьшал такой способ мышления с первобьпным состоянием чело­века. Достаточно нам в поэзии забыть о том, что камень тождествен самому себе, и заговорить о лунном камне; тогда камень будет со­ причастен моей сокровенной жизни (говоря о нем, я соскальзываю к сокровенности лунного камня). Но если нагота или непомерность наслаждения не суть вещи, если они, подобно лунному камню, неул­овимы, то отсюда вьrгекают примечательные выводы.

Революционер стремится изменить мир <...> -пишет Сартр, разъясняя позицию Бодлера, - что же до бунтаря, то для него важно в неприкосновенности сохранить все те несправедли­вости, от которых он сам же и страдает, дабы иметь возможность бун­товать прагив них. <".> Он не хочет ни разрушать, ни преодолевать; он удовлетворяется возмущением против существующего порядка. Чем яростнее его наскоки на этаг порядок, тем с больпшм почтени­ ем он втайне к нему относится; права, которые он оспаривает публич­ но, он хранит в сокровенных глубинах сердца<...»>*. И далее: «Ате­иста Бог не интересует, коль скоро атеист раз и навсегда решил для себя, что Бога нет. А священник, служащий: черную мессу, не только ненавидит Бога, но еще и глумигся над ним - ненавидит и глумится именно потому, что его должно почитать и любить; все его усилия на­ правлены на отрицание существующего положения вещей, хотя в действительности трудно придумать лучший способ для того, чтобы сбе­речь и угвердить это положение<".>» Сартр говорит, что это пози­у ия человека, так и не сумевшего преодолеть «стадmо детства»*. (Сам Сатана- не более чем «символ капризных и непослушных де­тей, требующих, чтобы родительский взгляд удостоверил их неповто­ римую сущность, и творящих зло в границах  добра<".>»****).