Кушетка тети Сони
Моей сестре В. А. Мошковой
Я так долго стояла в кладовой между старым хламом, что почти утратила воспоминания моей молодости, когда вышитые на моей спине турок с трубой и пастушка с собачкой, ищущей блох, подняв заднюю лапку, – блестели яркими красками, желтой, розовой и голубой, не запыленными и не потускневшими; и теперь меня занимают больше всего события, свидетельницей которых я оказалась перед тем, как перейти снова, вероятно, уже в безнадежное забвенье. Меня обили новой шелковой материей цвета массака и, поставив в проходную гостиную, бросили на мою ручку шаль с яркими розами, будто какая-нибудь красавица времен моей юности оставила ее, внезапно спугнутая с нежного свиданья. Впрочем, эта шаль всегда лежала в одном и том же положении, и когда генерал или сестра его, тетя Павла, сдвигали ее, Костя, устраивавший проходную гостиную по своему вкусу, снова приводил эту нежную пеструю ткань в прежний изысканно-небрежный, неподвижный вид. Тетя Павла протестовала против моего извлечения из кладовой, говоря, что на мне умерла бедная Софи, что из-за меня расстроилась чья-то свадьба, что я приношу несчастье семье, но меня защищали не только Костя и его приятели-студенты и молодые люди, но и сам генерал сказал:
– Это всё предрассудки, Павла Петровна! Если и было в этой каракатице какое-нибудь волшебство, оно выдохлось в кладовой за шестьдесят лет; и потом она стоит на таком проходе, что никто ни умирать, ни делать предложений на ней не станет!
Хотя мне не очень льстило название «каракатицы», и генерал оказался недальновидным, но я водворилась в проходной гостиной с зеленоватыми обоями, имея напротив шкалик с фарфором, над которым висело старое круглое зеркало, смутно отражавшее редких моих посетителей. У генерала Гамбакова, кроме сестры Павлы и сына Кости, жила еще дочь Настя, институтка.
Соседняя комната, выходя на запад, пропускала в мою гостиную длинные лучи вечернего солнца, задевавшие как раз шаль с розами, которая блестела и играла тогда с удвоенной прелестью. Теперь эти лучи ложились на лицо и платье Насти, сидевшей на мне и казавшейся такой тоненькой, что было странно не видеть тех же лучей сквозь нее на её собеседнике, будто её фигура была достаточная преграда румяному свету. Она говорила с братом о затеваемом на святках спектакле, где предполагали ставить действие из «Эсфири», но, казалось, мысли девушки были далеки от предмета разговора. Костя заметил:
– Я думаю, Сережа нам тоже мог бы изобразить что-нибудь: он же достаточно хорошо произносит.
– Что ж, Сергей Павлович будет одной из моих служанок, молодой израильтянкой?
– Зачем? Я терпеть не могу travesti, хотя к нему пошел бы женский наряд.
– Иначе кого же он будет играть?
Я поняла, что речь идет о Сергее Павловиче Павиликине, товарище молодого Гамбакова. Мне он всегда казался незначительным, хотя и очень красивым мальчиком. Коротко обстриженные темные волосы делали более полным его круглое, без румянца, лицо; у него был хороший рот и большие светло-серые глаза. Высокий рост смягчал его некоторую дородность, но он был очень тяжел, всегда на мне разваливался и осыпал меня пеплом поминутно куримых им папирос с очень длинными мундштуками, и разговор его был самый пустой. Бывал он у нас каждый день, несмотря на неудовольствие Павлы Петровны, не любившей его.
Барышня, помолчав, начала неуверенно:
– Ты хорошо знаешь Павиликина, Костя?
– Вот вопрос! Это же мой лучший друг!
– Да?.. Разве это так уж долго, что вы – друзья?
– С этого года, как я поступила в университет. Но разве это что-нибудь значит?
– Нет; я просто спросила, чтобы знать…
– Почему тебя интересует наша дружба?
– Я бы хотела знать, можно ли ему доверять… я бы хотела…
Костя перебил ее со смехом:
– Смотря потому, в чём! В денежных делах не советую!.. Впрочем, он хороший товарищ и не скуп, когда при деньгах, но он беден…
Настя, промолчав, сказала:
– Нет, я совсем не о том, а в смысле чувств, привязанности?
– Какие глупости! Чем набивают головы у вас в институтах? Почем я знаю!.. Ты влюбилась в Сережу, что ли?
Не отвечая, барышня продолжала:
– У меня к тебе просьба: ты ее исполнишь?
– Насчет Сергея Павловича?
– Может быть.
– Ну ладно, хотя имей в виду, что он – не большой охотник возиться с вашим братом.
– Нет, Костя, ты мне обещай!..
– Да, хорошо, сказал уж! Ну?
– Я скажу тебе вечером, – промолвила Настя, смотря в бегающие глаза брата, карие, как и у неё, с искрами.
– Вечером, так вечером, – беспечно произнес молодой человек, вставая и поправляя шаль с розами, которую освободила тоже поднявшаяся девица.
Но луч вечернего солнца не заиграл на нежных розах, так как Настя, выйдя в соседнюю комнату, стала у окна, такая же непроницаемая для румяного света, и так стояла там, глядя на снежную улицу, пока не зажгли электричества.
Сегодня целый день прямо нет покоя – такая беготня через мою комнату! И к чему это затевают спектакли – не понимаю? Рой каких-то девиц, молодых людей; суетились, кричали, бегали, призывали каких-то мужиков что-то подпиливать; таскали мебель, подушки, материи; хорошо, что из проходной гостиной ничего не взяли и не унесли мою шаль! Наконец всё стихло и вдали заиграли на фортепьяно. Генерал и Павла Петровна вышли осторожно и сели рядом; старая девица продолжала:
– Это будет семейное несчастье, если она его полюбит. Подумай, совсем мальчишкой и какой: без имени, без состояния, ничем не выдающийся!..
– Я думаю, ты очень преувеличиваешь; я ничего не заметил…
– Разве мужчины замечают подобные вещи? Но я, во всяком случае, до конца буду против этого!
– Я думаю, что дело и не дойдет до того, чтобы быть за или против.
– Он же совершенно безнравствен: ты знаешь, что о нём говорят? Я уверена, что и Костю портит он. Настя – ребенок, она не может ничего понять, – горячилась старая дама.
– Ну матушка, про кого не говорят? Послушала бы ты сплетни про Костю! Да я не знаю, не правда ли отчасти эти басни? Это меня не касается. От сплетен защитит разве только возраст, – вот как наш с тобой!..
Павла Петровна густо покраснела и заметила коротко:
– Ты как хочешь; вот я тебя предупредила, но я и сама буду настороже: Настя и мне не чужая!
Тут вошла сама Настя, уже в костюме: голубом, с желтыми полосами и желтой чалме.
– Папа, – торопливо заговорила она генералу, – отчего вы не смотрите репетиции? – и, не дожидаясь ответа, продолжала: – Не дашь ли ты свой перстень нашему царю: там такой громадный изумруд!
– Вот этот? – спросил удивленно старик, показывая старинный, редкой работы, перстень с темным изумрудом, величиною с крупный крыжовник.
– Ну да! – беззаботно отвечала барышня.
– Настя, ты сама не знаешь, чего просишь! – вступилась тетка, – фамильное кольцо, с которым Максим не расстается никогда, отдать на вашу суматоху, где вы его живо потеряете? Ты знаешь, что отец его никогда не снимает!
– На один или два раза; куда же он денется из комнат, если и спадет с пальца?
– Нет, Максим, я положительно тебе не позволяю его снимать!
– Видишь, тетя Павла мне не разрешает! – Со смущенным смехом сказал генерал.
Настя ушла недовольною без кольца, а Павла Петровна начала утешать брата, жалевшего опечалившуюся девушку.
Снова поднялся шум, беготня, раздеванье, прощанье.
Господин Павиликин оставался у нас долго. Когда он с Костей вышел в мою комнату, было уже около четырех часов утра. Остановившись, они поцеловались на прощанье. Сергей Павлович смущенно говорил:
– Ты не можешь представить, Костя, как я рад! Но мне так неприятно, что это вышло именно сегодня, после того, как ты мне дал эти деньги! Ты можешь подумать чёрт знает какую гадость…
Костя, бледный и счастливый, со смятой прической, опять поцеловал его, говоря:
– Ничего я не подумаю, чудак ты этакий! Это просто совпадение, случай возможный со всяким.
– Да, но так неловко, так неловко…
– Брось, пожалуйста, весной отдашь…
– Мне до зарезу нужны были эти шестьсот рублей…
Костя уже молчал. Постояв, он сказал:
– Ну, до свиданья. Завтра вместе на «Manon».
– Да, да!..
– А не с Петей Климовым?
– О tempi passati! До свиданья!
– Тише затворяй двери и не стучи, проходя мимо спальни тети Павлы: она не видела, как ты вернулся, и недолюбливает тебя. До свиданья!
Молодые люди простились еще раз; было, как я уже сказала, около четырех часов утра.
Не снимая после прогулки меховой шляпы с розанами, Настя присела на край стула, между тем как её кавалер продолжал ходить по комнате с чуть покрасневшими от мороза щеками. Девушка легко и весело говорила, но слышалось какое-то беспокойство за этим щебетаньем.
– Мы отлично проехались! Так приятно: мороз и солнце! Я обожаю набережную!..
– Да.
– Я страшно люблю ездить на лошадях, особенно верхом; летом я целыми днями пропадаю на таких прогулках. Вы не были у нас в Святой Круче?
– Нет. Я предпочитаю автомобили.
– У вас дурной вкус… Ведь вы знаете, Святая Круча, и Алексеевское, и Льговка, это – всё мое, личное; я очень богатая невеста. Потом тетушка Павла Петровна делает меня единственной наследницей. Видите, – я вам советую подумать.
– Где уж нам с суконным рылом в калачный ряд!
– Откуда у вас такие поговорки приказчичьи?
Сережа, пожав плечами, продолжал ходить, не останавливаясь. Барышня начинала раза два щебетать всё короче и короче, как испорченная игрушка, наконец умолкла и, когда снова раздался её голос, он был уже тихий и грустный. Не снимая шляпы, она села глубже и говорила в потемневшей комнате, будто жаловалась сама себе:
– Как давно был наш спектакль!.. Помните? Ваш выход… Как много изменилось с тех пор! Вы сами уже не тот, и я, и все… Я вас тогда еще так мало знала. Вы не можете представить, как я вас понимаю, гораздо лучше, чем Костя! Вы не верите? Зачем вы представляетесь недогадливым? Вам доставило бы удовольствие, если бы я сама сказала то, что считается унизительным для женщины говорит первой? Вы меня мучите, Сергей Павлович!
– Вы страшно всё преувеличиваете, Настасья Максимовна: и мою непонятливость, и мое самолюбие и, может быть, ваше отношение ко мне…
Она встала и сказала беззвучно:
– Да? Может быть…
– Вы уходите? – встрепенулся он.
– Да, нужно переодеться к обеду. Вы обедаете не у нас?
– Да, я обедаю в гостях.
– С Костей?
– Нет. Почему?
Она не уходила, стоя у стола с журналами.
– Вы зайдете к нему?
– Нет, я сейчас еду.
– Да? Ну, до свиданья! А я вас люблю, вот! – вдруг добавила она, отворачиваясь. Видя, что он молчит в темноте, скрывавшей его лицо, она быстро произнесла будто смеющимся голосом: – Ну, что же, вы довольны?
– Разве это вы находите подходящим словом? – сказал он, наклоняясь к её руке.
– До свиданья… Теперь уходите, – молвила она, проходя в другую комнату. Сережа зажег свет и пошел к комнате Кости, весело напевая что-то.
Генерал вошел в большом волнении, держа газету в руках; Павла Петровна, шурша шелковым черным платьем, быстро следовала за ним.
– Успокойся, Максим! Теперь это так часто бывает, почти привыкаешь. Конечно, это ужасно, но что же делать? Против рожна, как говорится, не попрешь…
– Нет, Павла, я не могу примириться: одна фуражка осталась, и кровавая, с мозгами, каша на стене. Бедный Лев Иванович!
– Не думай об этом, брат? Завтра мы отслужим панихиду в Уделах. Не думай, побереги себя: у тебя у самого дочь и сын.
Генерал, красный, опустился на меня, выронив газету; старая дама, быстро подняв ее и положив подальше от брата, начала быстро о другом:
– Ну, что же, ты нашел кольцо?
Генерал снова затревожился:
– Нет, нет! Еще и это меня страшно беспокоит.
– Когда ты помнишь его последний раз?
– Я сегодня утром показывал его здесь, на этой самой кушетке, Сергею Павловичу: он очень был заинтересован… Потом я соснул; когда я проснулся, я помню, что кольца уже не было…
– Ты его снимал?
– Да…
– Это неблагоразумно с твоей стороны! Помимо денежной ценности, оно бесценно как фамильная вещь.
– Это прямо предвестие несчастий.
– Будем надеяться, что смерть Льва Ивановича достаточно несчастное известие, чтобы исчерпать всю беду.
Генерал завздыхал снова. Павла Петровна не удержалась, чтобы не начать:
– Не взял ли его Павиликин с собою? От него станется!
– Зачем? Рассмотреть? Так он его и так хорошо видел и спрашивал, сколько за него давали антиквары и всё прочее.
– Мог и так просто взять.
– То есть своровал, по-твоему?
Павла Петровна не поспела ответить, потому что в разговор вступила Настя, быстро и взволнованно вошедшая в комнату.
– Папа! – громко заговорила она: – Сергей Павлович делает мне предложение; надеюсь, ты не против?
– Не теперь, не теперь! – замахал на нее руками генерал.
– Отчего? Что за сроки? Ты его достаточно хорошо знаешь, – сказала Настя и покраснела.
Павла Петровна встала, говоря:
– Я тоже имею голос и протестую вообще против такого соединения, а во всяком случае требую, чтобы вопрос был отложен, пока не найдется кольцо Максима.
– Какое отношение имеет папино кольцо к моему жениху? – спросила девушка надменно.
– Мы думаем, что перстень у Сергея Павловича.
– Вы думаете, что он сделал кражу?
– Да, в таком роде.
Настя повернулась к генералу и, не отвечая тетке, сказала:
– Ты тоже веришь этой басне?
Отец молчал, еще более красный.
Девушка обратилась снова к Павле:
– Зачем вы становитесь между нами? Вы ненавидите Сережу, Сергея Павловича, и выдумываете всякий вздор! Вы ссорите отца с Костей. Что вам от нас надо?
– Настасья, не дерзи, не смей! – говорил отец, задыхаясь.
Настя его не слушала.
– Что ты бесишься? Почему ты не можешь потерпеть до выяснения этой истории? Это принципиально, ты понимаешь?
– Я понимаю, что моего жениха не смеют даже подозревать ни в чём подобном! – кричала Настя; генерал сидел молча, всё краснея.
– Ты боишься правды?
– Правда может быть только одна, и я ее знаю. И советую вам не противиться нашему браку: вам же хуже будет!
– Ты думаешь?
– Я знаю!
Павла пристально посмотрела на нее.
– Разве нужно торопиться?
– Какая пошлость! Костя! – бросилась Настя к вошедшему студенту: – Костя, милый, будь судьею! Мне делает предложение Сергей Павлович, и отец, весь под влиянием тети Павлы, не соглашается, пока не выяснится вопрос, где его перстень.
– Чёрт знает, что такое! Что ж вы, Павиликина обвиняете в краже?
– Да! – злобно заговорила старая дама. – Ты, конечно, за него заступишься, ты выкупишь этот перстень. Я тоже кое-что знаю и про тебя! От меня слышно, как скрипят двери, выпуская твоего друга, и что при этом говорится. Будь благодарен что я молчу!
Я никогда в жизни не слышала такого скандала, такой руготни. Костя стучал кулаком, орал; Павла взывала к почтению к старшим; Настя говорила истерически… Но вдруг все смолкли, потому что все голоса, крики и шум покрыл нечеловеческий звук, изданный вдруг поднявшимся и до сих пор молчавшим генералом. Потом он грузно опустился, красно-синий, и захрипел. Павла бросилась к нему:
– Что с тобой? Максим, Максим?
Генерал только хрипел, ворочая белками, синий.
– Воды! Воды! Он умирает, удар! – шептала тетка, но Настя отстранила ее со словами:
– Пустите, я сама расстегну ему ворот! – и опустилась на колени передо мною.
Даже в проходную гостиную проникал запах ладана и церковное пение с панихид по старому генералу. Временами мне казалось, что это отпевают меня. Ах, как недалека я была от истины!
Когда молодые люди вошли, Павиликин продолжал начатый разговор:
– И вот сегодня я получил от Павлы Петровны следующую записку, – и, вынув из кармана письмо, он прочел вслух:
– «М. Г. Сергей Павлович! По причинам, которых, думается, нет надобности вам объяснять, я нахожу ваши визиты в настоящие, столь тяжелые для нашей семьи, дни излишними, и, надеюсь, вы не откажетесь согласовать ваше поведение с нашим общим желанием. Будущее покажет само возможность прежних отношений, но, могу вас уверить, что Анастасия Максимовна, племянница моя, в данном случае вполне солидарна со мною. Примите и пр.».
Он поглядел вопросительно на Костю, который заметил ему:
– Знаешь, тетя по-своему права, и я не знаю, как вообще ответит тебе сестра.
– Но, согласись, такие ничтожные причины!..
– Т. е. смерть папы?
– Да, но ведь я же не виновен в ней!
– Конечно… Я читал недавно ту сказку из 1001 ночи, где человек бросал косточки фиников, – занятие вполне невинное, – и, попав в глаз сыну Духа, навлек на себя ряд бедствий. Кто может наперед рассчитать последствия мелочей?
– Но с тобой-то мы будем видеться?
– О, без сомненья! Я теперь не буду жить с нашими и всегда тебе рад. Это прочнее, чем влюбленность институтки.
– И не боится финиковых косточек?
– Вот именно…
Сережа обнял молодого Гамбакова, и они вместе вышли из комнаты. Больше я не видала Павиликина, как и вообще уже мало видела людей, бывавших в эти дни моего последнего почета.
Ранним утром пришли мужики в сапогах и, спросивши у Павлы Петровны: «вот эту?», принялись меня поднимать. Старший всё допытывался, нет ли чего еще продажного, но, получив отрицательный ответ, пошел за другими.
Когда меня поворачивали, чтобы пронести в дверь, что-то стукнуло об пол, уже лишенный по случаю близкого лета ковров. Один из несших, подняв упавший предмет, подал его старой даме, говоря:
– Вот колечко-с! Как-нибудь обронить на кушеточке изволили, оно за обивку и закатилось.
– Хорошо. Благодарствуй! – сказала, побледнев, тетя Павла, и, поспешно опустив кольцо с изумрудом, как крупный крыжовник, в свой ридикюль, вышла из комнаты.
1907